Главная
Карта сайта
Написать письмо
Админ
 СМИ О НАС
ФАНАТАМ ФУТБОЛА ПОДАРИЛИ 3 кг ИНФОРМАЦИИ О ЕВРО

ФАНАТАМ ФУТБОЛА ПОДАРИЛИ 3 кг ИНФОРМАЦИИ О ЕВРО

Фанатам футбола к годовщине Евро-2012 подарят 3 кг информации

Фото Артема ПАСТУХА. Фото Артема ПАСТУХА.

На днях в Киеве, аккурат накануне исторического 8 июня (ровно год до Евро-2012) прошла презентация новой книги «1960-2012: КАК ЭТО БЫЛО».

Виктор МАКСИМОВ — 08.06.2011 100В трехкилограммовом и 400-страничном издании собрана вся информация о всех чемпионатах Европы за период, указанный в названии книги. 13 чемпионатов – 13 глав.  Все подано в оригинальном формате, придуманном авторами.Любопытен состав авторского коллектива. Трио соавторов составили народный депутат Украины Павел Костенко, бизнесмен и меценат, Герой Украины Геннадий Бобов и известный журналист Владимир Кулеба.В ходе пресс-конференции авторы поделились своими воспоминаниями о чемпионатах Европы, которые оставили наибольший след в сердце. Костенко запомнился Евро-1980, Бобову – финал чемпионата 1988 года, в котором сборная СССР проиграла лишь в финале великолепным голландцам – 0:2, Кулебу впечатлил подвиг команды Дании на Евро-92. Интересно, что книга, которая только-только вышла из-под печатных станков, к Евро-2012 будет издана на трех языках: украинском, русском, английском и будет доступна всем без исключения любителям футбола.
МАЙОР МИКОЛА НА БУКВУ "М"

МАЙОР МИКОЛА НА БУКВУ "М"

МАЙОР МИКОЛА НА БУКВУ «М»
 Сегодня – 26 ноября 2003 года. Проснулся в половине пятого утра.  В Штатах этим  никого не удивишь, правда. Недавно, когда   подрабатывал на сборке мебели, в компании с мексиканцами, которые   жили  за двести километров от Вашингтона, и каждый день накручивали туда-обратно по полтысячи километров, все удивлялся: когда они спят? Примерно, то же самое, если бы в Киев добираться  каждый день на работу из Винницы. Мало того! Некоторые из них после пяти часов пополудни, пошабашив, ошивались по городу, подрабатывали вечерней торговлей с асфальта. Летом –  ладно, и под мостом где-то перекемарить можно, в кустах, ночлежек дешевых полно, тебе чашечку супа какого бесплатно дадут. А зимой? Таких энтузиастов здесь полно. Особенно из числа цветных, которых в Вашингтоне, больше двух третей.
Когда два года назад сюда приехал, страна не показалась. Да и задерживаться надолго не собирался. Теплилась слабая надежда, что Кучма все-таки падет жертвой кассетного скандала,  власть не выдержит обвинений в убийстве Гонгадзе. Хотя после того, как в Вене были оглашены невнятные и довольно расплывчатые результаты экспертизы моих пленок, стало ясно – что в скором времени в Украину вернуться не удастся. Выводы комиссии пестрели фразами наподобие: «Сложно поверить, что такое огромное количество документальных доказательств могло быть смонтировано или сфальцированно». И это – европейские эксперты!  Мы так надеялись на них. А нерешительная, страусиная позиция Мороза? Получается, что незнакомые люди, например, семья Болданюков, о нас заботятся, кормят, поят, пекутся о ребенке, а те, кто загнал сюда, остаются безучастными, делают вид, что ничего не происходит.  Глаза приходилось прятать, бормотать что-то невнятное. У Лили терпение на исходе, считает, что Мороз нас использовал и бросил на произвол судьбы.
Что касается Мороза, то к нему с каждым днем все меньше доверия. Но и без его поддержки – не обойтись. В том-то все и дело. Мы связаны одной цепью. Похоже, надолго, может, на всю жизнь. В последнее время он здорово поменялся в худшую сторону. Как  «горел» нашим делом, когда готовил текст моего видеообращения, которое затем демонстрировалось  в Верховной Раде. Перед  отъездом  твердо обещал: обнародование записей разговоров в кабинете Кучмы  приведет к неминуемой отставке. И никто другой, как он, Мороз, станет во главе государства. «Сам процесс смены власти, - говорил он  тогда, - займет немного времени – месяц от силы. А, может, и меньше – пару недель. Вы вернетесь  в Украину,  сразу приступите к работе -  начальником охраны нового президента!»
Ага, держи карман. Когда уезжал из Украины, 26 ноября 2000-го, за два дня до начала кассетного скандала, времени, казалось, навалом – виза действительна до 23 февраля. «Через месяц вы Украину не узнаете!» – сказал на прощание Мороз. Ничего у них не получилось. Дотянули, что любой полицейский, формально проверив документы, имел все основания задержать, и в двадцать четыре часа  запросто выслать из страны. К тому же при въезде  пришлось заполнить миграционную карту, в которой указал не только свою фамилию, но и кто, когда и на какой срок пригласил нас в Чехию.
Так что из Праги уезжали с облегчением. А  в Штатах – с первого дня начали соображать, как в Украину вернуться. В крайнем случае, думали, подзаработаем деньжат, вернемся  на законных основаниях в Чехию, купим дом, заживем, как люди. После Европы Америка большим сараем показалась. Но скоро разглядел:  здесь люди хваткие, работящие,  деловые, обязательные. А   плоды их рук – просто потрясают. Например, те же машины, или  небоскребы по двести этажей, когда в Нью-Йорк ездили. Это же сила! Нет, здесь жить можно, особенно, если  при деньгах.
Вспомнил, как прощались с Болданюком в Праге, где-то на окраине, у старой бензоколонки. Как-то не по-людски, впопыхах, с дурацкими шутками и прибаутками. А ведь и я, и Лиля, и Леська были всем ему обязаны. Согласитесь, не каждый патриот Украины отважился бы приютить у себя не просто беженцев, а людей, которых разыскивали чуть ли не по линии Интерпола да еще с просроченной визой.
 Как раз в середине апреля, накануне Пасхи, по Интернету пришло сообщение,   которое мы так ждали – в Госдеп США был вызван посол Украины Грищенко, где ему объявили, что мне с семьей предоставляется политическое убежище.  Сообщение застало нас в машине, по пути из Остравы в Прагу, 14 апреля 2001 года. Добирались в американское посольство с вещами на этот раз, везли все  -    Роман Купчинский  пообещал, что наш вопрос наконец-то решен.
Болданюк, вообще, суровый мужик, представляю, что в душе он думал и о нас, а, главное, о тех, кто это все затеял, сбросив опального майора ему на руки, да еще с «прицепом» - выкручивайся, как знаешь! Я сказал ему тогда, в последнюю нашу встречу:
- Володя, знаешь, ты настоящий мужик, и я тебе очень благодарен за все, что ты сделал для меня и моей семьи. По сути, ты спас и семью, и мне жизнь, теперь-то это всем ясно. Я приехал к тебе, честно думал, был уверен, что не больше, чем на две-три недели, а пробыл больше четырех месяцев. Я навсегда твой должник, знай, я отблагодарю тебя, вернусь и отблагодарю. И мы с тобой еще выпьем украинской горилки с нашим Васильковским салом!
- Чудак ты, Микола. Ничего мне не надо от тебя. Ты лучше думай о том, как довести до конца дело, в которое встрял. Как изменить жизнь в Украине к лучшему – вот о чем ты должен думать. Ведь это позор, как вы живете. Даже в России, в Белоруссии такого бардака нет, такой коррупции. Стыдно за Украину, никуда не годится. Мне интересно посмотреть, что у тебя выйдет.
Я, вообще, человек не сентиментальный, но здесь почувствовал, как внутри что-то защемило. Свидимся ли когда-нибудь? Все-таки за океан уносит судьба, кто его знает… Неспокойно было и потому, что уезжал, а все, как мы называли, «пиво» оставалось у него, в одном из остравских банков, где Володя арендует ячейку. Я сам так предложил. Ведь неизвестно, что будет на новом месте. А если конфискуют, и я окажусь голый, без ничего? Рисковать всем не имею права. Потому и оставил у него. Договорились:  осмотрюсь, обживусь, сориентируюсь, потом будем решать. Но он тоже мужик хитрый, бизнес в Чехии кое-чему научил.
- Хорошо, согласен. Но учти, Микола, в дальнейшем всем «пивом» распоряжаемся мы втроем – ты, я и Владимир Иванович. Так будет и честно, и безопасно. И решение мы принимаем только вместе. Ты же смотри там, дров не наломай, с диаспорой особо не сближайся, а то обдерут, как липку!
Пришлось согласиться. В конце концов, какой у меня был выход? Тащить все 45 компакт-дисков за океан? Пришлось перестраховаться. Файлы на дисках закодировал, пароли известны только мне, так что никто посторонний доступа к ним все равно не будет иметь. Они думали, я, наивный и послушный, уступлю им фонотеку за здорово живешь.?
Пока разговаривали, Купчинский с Народецким перегружали наши вещи в свой «Мерседес». Шеф Радио «Свобода» имеет право свободного въезда на территорию резиденции американского посла  в Праге. Здесь мы и провели свою последнюю ночь в Чехии, утром вылетели в Штаты. Сейчас-то легко это все вспомиать. А сколько намучились, пока получили разрешение. Болданюк и Патрик Тайлер из «Нью-Йорк Таймс» - вот два человека, которые внесли наибольший вклад, чтобы обезопасить меня и обеспечить нормальное будущее.
Шеф московского корпункта Патрик Тайлер в первом же интервью стал запускать пробные шары: «С того времени, как Микола покинул Украину, он прячется в Европе и, как говорят, ищет политического убежища у западных правительств». Ничего такого, конечно, не было. Наоборот, вначале я рассчитывал только на своих покровителей и считал, что политическое убежище – последнее дело для патриота Украины. Потом я узнал, что он вел переговоры с послом США в Украине Паскуалем. Тот, как выяснилось, и передал Патрику записку с телефоном и фамилией дипломата из посольства в Праге, к которому надо обращаться по нашему вопросу.
До этого, когда мы действовали «на общих основаниях»,  нас, вообще, турнули из посольства, посоветовав собирать различные справки и объяснив, как недоумкам, что получение политического убежища – это длительная бюрократическая процедура, она может тянуться и полгода, и год, а у вас, мол, на руках  ничего нет. Какие справки?  Ясно дали понять, что требуется специальное решение и политическая воля.
И то сказать: разве американцы в то время знали, кто такой Мельниченко? Кто я для них? Не депутат,  как Ильяшкевич,  не  писатель или  диссидент с именем, которого преследовали и чьей жизни угрожала опасность. Кто я? На кого работаю? Кто за мной стоит, какие силы?  Откуда взялись записи из президентского кабинета? Подлинные  они или фальшивка? Вот вопросы, которые надо было прояснить. И здесь-то Патрик проявил себя во всей красе. Его знаменитая статья в «Нью-Йорк Таймс» «Попытка остановить коррупцию в Украине из-под дивана» заставила задуматься многих.
Тогда-то специально и приехали люди из ЦРУ – три человека. Встреча состоялась на той самой загородней вилле, где я давал свое первое интервью Ганне Стецив.  Задавали самые разные вопросы, под конец я чувствовал себя совершенно выжатым. Пришлось назвать две фамилии – Савченко, который помогал записывать, и Цвиля, который вывез меня из Украины. Не исключено, сказал я тогда американцам, что семьям этих двух названных мной людей, также потребуется ваша защита. Володя Савченко – давний приятель, помогал в обработке записей, сделанных в кабинете Кучмы. Его отец – инвалид войны, поэт-юморист, черкащанин, хороший знакомый  депутата-социалиста Ивана Бокого. Через Савченко и Бокого мы вышли на Мороза в свое время…
 О записях, которые остались у Болданюка в Праге, я тоже ничего не сказал. Понятно, им неизвестно,  что они мной закодированы. Про это вообще никто не знает – ни Болданюк, ни Цвиль. Хотя В.И. – ушлый тип, по-моему, догадывается о чем-то, не зря же Рудьковский предупреждал, что Цвиль связан с СБУ. Да он и сам хвастал, что Радченко ему то ли орден, то ли значок вручил прямо у себя в кабинете на Владимирской, где  часто  бывает, распивают коньяки. Не за красивые глаза же?  Одного не могу понять: зачем тогда Мороз лично меня с ним сводил.  «Доверенный наш человек». Владимир Иванович был в курсе всех дел, а потом тот же Мороз присылает Рудьковского: «Не допускай к себе близко, он эсбэушник!». И все у них на таком же уровне – детский сад! Я удивлялся поначалу, но Болданюк как-то сказал:
- Да не бери ты так близко к сердцу. У нас, хохлов, эта безалаберность в порядке вещей. Национальная черта. Сначала что-то сделают, потом думать начинают. А насчет Цвиля, не сомневайся. Он хоть и крученый, но тебя не сдаст, я его давно знаю,  проверял неоднократно.
Вот и думай, как жить с ними. Тот же В.И., например, я к нему не в претензии. Человек вывез меня с Украины, договорился с Володей, все сделал, как надо. Казалось, какие претензии? Но постепенно стал замечать, что он тоже не прочь погреть руки на моих пленках. Вот-вот. И я уже называю записи пленками. Это с легкой руки журналистов пошло: пленки, пленки. Записывал-то я цифровым диктофоном, с чипом. Какие могут быть пленки? Кстати, позже я узнал от верных людей, что в СБУ уже 5 декабря 2000 года было известно не только, где я пребываю, в какой стране, но и город, и название пансионата. А ведь об этом знали считанные люди – точнее, кроме меня, - еще два человека – Болданюк, давший нам приют, и Цвиль, который привез меня сюда. Не думаю, что Служба такая всесильная, чтобы самостоятельно вычислить мое местопребывание. Почему же тогда, я извиняюсь, они не приняли в отношении меня никаких мер? Странно!
Рудьковский, между прочим, один из тех, кто здорово поднялся на кассетном скандале. Я всегда завидовал таким везунчикам. Та же Ганна, например, столько сделала, а что получила в результате - одни убытки – испорченные туфли, разбитая  машина. Когда первый раз приехал к нам, был помощником нардепа Валентины Семенюк, сейчас – сам депутат, заметная фигура в соцпартии. Тогда же, в январе 2001-го, он даже в ресторане не мог рассчитаться, денег не было. За ним, очевидно, следили,  сразу по приезде в Киев прокуратура устроила обыск на квартире, дверь автогеном резали. Сам виноват, прокололся, позвонил с аэропорта брату: «Купи колонки для компьютера, музыку будем слушать!» Ну, те тоже, ясное дело, не дураки.
 С теми  компакт-дисками, что я ему передал, вообще, история потрясная. В спешке  сунул ему так называемые рабочие диски, котрые содержали монтаж. Для себя я вырезал отдельные фрагменты,  переставлял их, опускал длинноты и т.д. При этом даты в некоторых местах и сами склейки были не помечены мной. Конечно, эксперты сразу же  обнаружили. То, что власти так упорно искала, мы сами передали им в руки. Это дало возможность прокуратуре сразу заявить, что финансировал кассетный скандал и фальсифицировал записи в кабинете Президента Рудьковский. Заодно объявили и о возбуждении уголовного дела против меня – за превышение служебных полномочий и клевету в адрес высших государственных деятелей Украины. Рудьковского «посадили» на подписку о невыезде.
Но он свободно передвигался не только в Украине, но и в Германии, мотивируя тем, что нуждается в лечении. Именно Рудьковский профинансировал в январе 2001 года расходы на проведение экспертизы останков таращанского тела в мюнхенской лаборатории «Генедия». Ему помогал в этом некто Стельмах – деловой партнер и земляк Рудьковского, мы виделись потом в Мюнхене. Как известно, экспертиза «Генедии» принесла неожиданный результат – найденный в Тараще труп не принадлежит Гонгадзе. Это тем более странно, если учесть, что пробы для экспертизы предоставила Алена Притула. Говорят, в последний момент эсбэушники их  подменили  по дороге в Германию. По другой версии – проникли в квартиру Алены, когда она была на работе, подменили там, в холодильнике, где она хранила…
Не поспать ли еще? Часа полтора есть в запасе. Сегодня у меня трудный день. Так американцы говорят: тудей ай хев а хард дей*. И я – за ними. Да, денек тот еще будет: сегодня приезжает В.И., я встречаю в аэропорту, на своем «Додже» поеду, вчера влил полный бак. И офис специально  снял. На этот его приезд я здорово рассчитываю. Просто, понял за это время: здесь, в Штатах, мне нечего ловить со своими записями. Поначалу еще кое-какое внимание было, но прав был Володя: денег за них американцы не дадут. У каждого свои дела, свой бизнес, кому надо чужое горе – Украина с ее проблемами и бедами? Кто будет оплачивать, чтобы она избавилась от них. Поначалу вокруг меня увивались шестерки, жучки разных мастей, пытаясь облапошить, да только не на того напали. Если где и можно заработать, то только в Европе. Потому с Владимиром Ивановичем буду сегодня говорить по-деловому. Хочешь заработать? Давай заключать договор, в конце концов, мы же деловые с тобой люди? Коль так – милости просим, становись моим генеральным спонсором, найди мне 250 тысяч долларов. За эти деньги я, наконец, расшифрую все записи, хранящиеся у Болданюка. Ты – обеспечиваешь людские ресурсы, деньги, аппаратуру. Руководить процессом, давать юридическую оценку фактам, выявленным в ходе исследования разговоров в кабинете президента Кучмы – моя миссия.  Вместе мы должны выработать механизмы использования этой информации. Цель нашей работы, делового партнерства – борьба с организованной преступной группировкой в Украине.
* Сегодня у меня трудный день.
Этот проект я вчера оформил как договор, распечатал, приготовил к подписанию. Меня только мучила мысль: почему так поздно сообразил, уже два года прошло! Все оказалось яснее ясного – жить надо в Америке, деньги зарабатывать в Европе! Лишь бы В.И. не брыкался. И то сказать: куда ему деваться? Таким образом, заключив с В.И.  партнерство, я автоматически – двумя голосами против одного у Болданюка – получаю контроль над пленками. Если по-простому говорить: выкуплю у него свой архив за деньги Цвиля!  На этот раз  все хорошо продумано, сбоя быть не должно, лишь бы только В.И. подписал договор.
И Саша считает также. Я, правда, все карты  ему не открывал, зачем? Но парень он, конечно, башковитый, на ветер слов не бросает. Такого эксперта в политических делах Украины в Штатах попросту нет. Союз с ним многое дал. Если честно, я ведь до того путался с этим всем, совершенно в политических тонкостях не разбирался. Считал, мое дело – техника, здесь я – специалист. Выяснилось, что в Штатах без политики не проживешь. Любой журналист или эксперт тебе такой вопрос может задать, если сразу поплывешь, интерес, считай, к тебе утерян навсегда. Потому, когда появился Саша, и мы вместе стали слушать записи из кабинета его злейшего врага Кучмы, я не стеснялся спрашивать, кое-что записывал для себя. Он ориентировался во всем этом, как я в технике. Ему доставляло такое же удовольствие объяснять все мне, комментировать, делал он это запросто. Постепенно и я вник в детали, теперь журналистам меня не сбить с толку.
Журналистов, кстати, совершенно перестал бояться. Когда давал свое первое интервью Ганне Стецив, нервничал ужасно. Она, кстати, тоже. На виллу, что на окраине Праги, меня привезли хлопцы Болданюка. Она прилетела самолетом из Варшавы, где работала на «Радио «Свобода», на такси ее доставил В.И. Машину в целях конспирации остановили километра за полтора от виллы, идти пришлось по грязи вперемежку с мокрым снегом. В Чехии погода под Новый год почти всегда весенняя,  размазня, а не погода. Ганна надела новые туфли, испортила, конечно. Была в каком-то оцепенении, опасалась агентов спецслужб, муж работал в польском консульстве в Варшаве и ей «засветка» ни к чему. Мы же боялись, что она сама связана со спецслужбами. Слава Богу, обошлось все. В.И., рекомендовавший ее, знал по работе над книгой Степана Хмары, только плечами повел:
- Я что, себе враг?
Но все же намучилась она со мной. Как-то потом сказал ей: тебе со мной одни убытки – туфли испортила, сын новую машину разбил, когда торопилась из Варшавы, чтобы отдать нам паспорта. Их  доставил депутат-социалист Николаенко. Выступал в роли курьера, но такое из себя корчил.
- Ничего, - говорит. - Читал в Интернете, сколько я за наше интервью получила?  -
Действительно, в погоне за сенсацией, там писали, что ей выплатили за интервью ни много, ни мало - один миллион зеленых! Помню, удивился, у нее даже диктофона не было,  записывала на свой мобильный телефон, оно почти сразу появилось в Интернете.
Если только удастся заполучить записи,  по-умному их пристроить – дорога в Украину, считай, открыта! Там и в Раду пройти можно, да не самому – завести с собой сто-сто двадцать человек! «Блок Майора М.» – на любых выборах победит!  А Саша Ельяшкевич стал бы одним из заместителей, другим – возьму Тараса Черновола. В первую обойму - адвоката Салова, судью Василенко, может быть, Головатого, если поумерит немного амбиции. Ну, и Владимира Ивановича, если выполнит все условия Договора. Без этого – включать в список и думать нечего! Да, вот это будет фракция! Не чета «Нашей Украине»! Да и разве Ющенко может  привести на пик популярности? Он в политике – слабак, мне-то не знать! Послушайте его разговоры в кабинете Кучмы. Мнительность, нерешительность, вялость. Такие политику не делают!
И никаких визитов ко мне домой.  В Америке  не принято. Будьте добры, в рабочий офис, специально снял его к приезду гостей. Не только В.И., но и Мороза с Шибко, которые обещали подъехать со дня на день, так совпало. Мне-то и легче, не надо дважды за офис платить.
Что касается Мороза и Мендуся, который приезжал к нам в Прагу, обещал паспорта и ничего не сделал в результате, с ними встречаться желания нет. И Лиля запретила. Говорит, пусть только сунутся, с лестницы спущу, ты меня знаешь. Перегибать, конечно, с ними не надо. Таковы условия, правила игры. Если мы рассоримся окончательно, вся схема поломается, придет в негодность. Каждый должен играть свою роль. Майор, бесстрашно вступивший в неравный бой с мафией Кучмы, – мой единственный шанс оказаться наверху. Мороз – при мне, как политик морально чистый (для людей, избирателей), он предал гласности мой подвиг. Если развалится все – снова с мексиканцами мебель собирать придется на заднем дворе. И нельзя терять ни минуты – в Украине одна мистификация за другой. Григорий Омельченко, например, объявил, что на меня готовится покушение, сам Смешко сюда, в Штаты, едет! Другая сторона, подумать только, заявляет, что меня надо освидетельствовать у медиков на предмет психического состояния.
Мороз на последнее нажимает: мол, встретимся, корреспондентов позовем, чтобы записали протокольную часть нашего разговора – вот и опровержение слухов о твоем здоровье! Мороз – он очень башковитый, шахматист, может в один момент такой ход неожиданный сделать, сразу все на доске перевернется в его пользу.
Сказать: сколько уже пройдено вместе! Когда Шеф отказался вести борьбу, затаился, начал меня откровенно избегать, и я  заметался от одного политика к другому, тогда Савченко нас и познакомил. Помню первую встречу – одел парик, темные очки, длинный плащ, чтобы непонятно было, мужчина это или женщина. Машина приостановилась,  и я в нее юркнул. Ехали хорошо знакомой дорогой в Кончу, по которой ездит Кучма обычно на работу.  Я эту правительственную трассу лучше своей квартиры знаю. Каждый поворот, каждую ложбинку с закрытыми глазами показать могу. Всю охрану на даче, объекте №1, лично паял. Дача Мороза – недалеко от президентской, я хотел было сказать, что мне нельзя туда далеко углубляться, знает каждая собака. Но он сказал что-то водителю, и мы свернули, проехав мост Патона. Там есть карман такой, рукав как бы, тихое, безлюдное место, и монастырь. Мы вышли, и я представился:
- Офицер службы безопасности, собрал доказательства, что Кучма – преступник, отдает преступные указания. Одно время работал с шефом, но он устранился, не стал идти ва-банк. Прошу вас, помогите реализовать материалы…
- В каком они виде, есть ли доказательства?
Короче, договорились встречаться по мере необходимости. Определили пять-семь мест, я закодировал их условными номерами. По необходимости звонил на пейджер, называл цифру, время. Он отвечал: да или нет. Вообще, способным оказался к конспиративной работе. И СБУ не смогла вычислить связь по пейджеру. Это все началось в мае-июне 2000 –го. Потом уже, когда запахло жареным, Мороз утверждал, что познакомился со мной только в сентябре - то ли за несколько дней, то ли сразу после убийства Гонгадзе. Конечно! Не скажет же, что знал о прослушивании кабинета президента с мая месяца – знал и молчал, то есть должен теперь отвечать по закону.
Шеф-то был в курсе много раньше, с весны 1999-го, почти на год раньше. И когда мы первый раз с ним встретились, тогда на Севастопольской площади – подъехала иномарка, я шел, они узнали по описанию, притормозили, он сидел справа на заднем сидении, я сел рядом. В тупике остановились, водитель вышел, мы переговорили. Я на всякий случай записал резервным диктофоном – разговор что 17 минут длился.
Представился, сказал, чем занимаюсь, дал прослушать навскидку несколько записей.  Спросил у него: что делать дальше, как будем поступать с имеющимися записями?
Запомнил на всю жизнь его ответ:
- Зло должно быть наказано. Надо его остановить. Обязательно.  Иначе вся жизнь не имеет смысла. Так что ты записывай дальше, наша забота – реализация. Это мы на себя берем.
У меня словно гора с плеч свалилась. Наконец-то нашелся человек, с которым можно идти в бой, который и прикроет, и выручит, если что.
Он спросил:
- Как с деньгами?
- С деньгами очень плохо. Одни батарейки – 10 долларов в день.
Он молча протянул купюру – тысяча марок одной бумажкой. Нет, это не был торг, обычная продажа информации, он же понимал. Сказал:
- В следующий раз с тобой встречаемся здесь…
 Взял лежавшую на сидении брошюрку, это была Конституция Украины, достал шариковую ручку, на обратной стороне нарисовал схему, пометил место крестиком. Связь – по пейджеру, можно по мобилке, вот номер, тайный телефон, только ты по нему будешь звонить, больше никто номер не знает. С каждой встречей уверенность в нем, его возможностях росла.
Как-то водитель приехал на Джипе один, место определено у театра русской драмы, в центре города. Приоткрыл дверцу, я сел, сразу же рванул с места.  Ехали быстро, иногда нарушая, срезая углы, но вертелись на одном пятачке, на Шота Руставели проехали через какой-то проходной двор, очутились сразу на Горького, потом – еще куда-то, выехали на Владимирскую у ректората университета. Понял: избавляется от  хвоста. Когда, наконец, оторвались, и он  подъехал на другой машине, по-моему «Вольво», старенькой, разболтанной, сам за рулем, вздохнул:
- Ничего, недолго ему осталось, скоро мы его погоним. Месяц-другой…
Кто мог тогда знать, что все так повернется, и этот уверенный в себе мужик, кремень, как я его называл про себя, кинет нас всех, переступит, будто и не было ничего. Только случай и Бог меня спасли тогда.
- Что же ты делаешь, падло?! -  крикнул я в трубку «потайного» мобильника.
- Извини, так получилось, - ответил он и прекратил разговор.
Больше мы не виделись. Ничего, жизнь длинная, придете еще ко мне, попросите, на коленях валяться будете, не прощу! Мне бы только сейчас раздобыть какие-то несчастные две сотни тысяч долларов, и Кучма через месяц-другой – не жилец. Конечно, можно опять обратиться к Борису Абрамовичу,   Литвиненко* недавно звонил. Но это – самый крайний случай. У них аппетиты – вся моя фонотека.  Тем более, и так перед ними в долгу – те пятьдесят тысяч отработаны только наполовину. Думал, хватит надолго, куда там, Америка жрет деньги, только держись! Надо уметь изворачиваться а гибкости-то и не хватает. Вот сегодняшние гости – пусть за обеды рассчитываются, не я же их буду угощать. Мороз с товарищами подъедут – кормите,  а то  всю жизнь на шару привыкли.
Нет, майор Микола не такой простой, как был когда-то. Дурня из меня сделать не удастся. Теперь каждое ваше слово документируется, каждый звонок. Фонотека пополняется, теперь в ней и  Купчинский, и Цвиль, и Рудьковский, и Жир со Швецом, и Омельченко Григорий, и Шибко и т.д., и т.п. На любой товар – свой найдется покупатель!
…День, как я и предполагал, выдался нелегким. На аэродроме в Вашингтоне, обняв меня, В.И. поздравил с третьей годовщиной кассетного скандала. А я и забыл совсем!
- Я вижу, ты времени здесь не теряешь, поправился, приоделся, посолиднел – словом, настоящий американец! Что  нового?
- Да так, по мелочам. Квартира в многоэтажном доме, правда, но трехкомнатная, и не в Вашингтоне, здесь не живут, только работают. Машину вот купил, офис свой. Там и работать будем, если не возражаете…
Так мы болтали, пока ехали, я не заметил, как превысил скорость, а здесь - жесткие ограничения. На американских дорогах, вообще, нельзя нарушать, на авось не проходит. И действительно, вскоре обогнала  полицейская машина с включенной сиреной. Пришлось  штраф заплатить.
Дома ждала еще одна неприятная новость. Лиля рассказала, что позвонил Мороз, она сняла трубку:
- Не звоните сюда больше! И не думайте приходить! Мы вас не хотим знать!
Пришлось ее немного повоспитывать. Я ведь обещал Морозу записи. Лиля сказала, что если он еще раз позвонит и я буду вести с ним какие-либо переговоры, она соберет вещи и уйдет из дому. Эти женщины живут только своими эмоциями. Я же не безвозмездно отдавал бы записи, на что-то существовать мы должны…
К положительным моментам сегодняшнего дня можно  отнести полное взаимопонимание с В.И., который подписал предложенный ему контракт. Он теперь представляет интересы Восточно-Европейской инвестиционной кампании и обязуется найти для меня 250 тысяч долларов. За эти деньги я обязуюсь организовать расшифровку записей – тех самых, что находятся у Болданюка. Таким образом, мы устраняем его как лишнее звено, и он может рассчитывать только на комиссионные.
Завтра поведу В.И. в Госдеп и Министерство юстиции, если удастся – в ФБР. Это, я думаю,  укрепит мой авторитет в его глазах, он убедится, что перед ним – не тот неопытный пацан, которого он эвакуировал в Прагу через Польшу, три года назад. За это время майор стал настоящим бизнесменом, прагматиком, американцем…
Поразило неприятно, когда говорили об Ельяшкевиче, он спросил:
- Микола, а может его к тебе специально заслали жидо-масоны? Чтобы его руками крутить тебя, куда им надо?
Не понимает человек, не дано понять, что и с евреями нужно уметь работать. Особенно здесь, в Штатах, где у них такое мощное лобби. Да без них ни один вопрос не решается, и лучше иметь их в друзьях, чем в стане врагов. Впрочем, что с него взять? Ивано-Франковская область, ограниченность, примитивизм, отсутствие полета. Я тогда сдержался, что-то буркнул в ответ. Главное, чтобы он достал деньги, тогда на них можно выкупить архив, который тогда так неосторожно оставил у Болданюка…
                                              *             *                *
С хранителем «пива», как называли они между собой записи, Владимиром Болданюком майор встречался дважды. В Вене, в 2002-м, когда получил решительный отказ, и в Мюнхене в 2003-м. Туда майор приехал прямо из Лондона, после встречи с Борисом Березовским. Уговаривал Болданюка, как только мог. Свидетелями их встречи был один нардеп-социалист, который «прозрел», поняв,  Мельниченко утратил контроль над пленками. Для социалистов это была существенная потеря – на Болданюка они не имели никакого влияния. После долгих и нервных переговоров последний уехал в Чехию, отвесив майору большой кукиш. Правда, вскоре он оттаял и прислал доверенного человека с копиями нескольких компакт-дисков. «Этот чех с огнем играет, он еще нас не знает, думает, мы ему кланяться в ножки поедем!» - выругался «гонец» от Мороза. Но, как показали дальнейшие события, можно обходиться и без пленок, используя майора  втемную, в качестве огородного пугала. Ведь о том, что он – голый, без пленок, знает  ограниченное число людей. Большинство же, особенно те, кто на них фигурирует, предпочитает не лезть на рожон. Мало ли что там у них может быть записано и скомпилировано…
В.С. АНИСИМОВ

В.С. АНИСИМОВ

– Я работал в популярной ежедневной русскоязычной молодежной газете с полуторамиллионным тиражом, она называлась «Комсомольское знамя», при перестройке была переименована в «Козу», а затем – в «Независимость». Во время ГКЧП, как известно, руководство республики поддержало путчистов, а с ним и телевидение, и почти все печатные СМИ. Что поразительно: даже украинофильские, национально-освободительные издания – все тупо публиковали постановления ГКЧП. Оказалась, что лишь несколько газет (из всеукраинских – лишь наша) выступили против путча. Более того, редактор газеты Владимир Кулеба вывел сотрудников на танк, который стоит на постаменте на проспекте Победы у «Прессы Украины», и с него журналисты призвали народ к борьбе за свободу и демократию. В Москве в осажденном Белом доме работал наш собкор, ему оперативно передавали номера нашей газеты и там их расклеивали на стенах, чтобы засвидетельствовать, что есть не только Украина кравчуковская, путчистская, но и демократическая, поддерживающая защитников свободы.
Когда путч провалился, начались аресты, руководство Украины, естественно, не захотело идти на нары, объявило независимость республики, запретило Компартию Украины, т.е. само себя – ибо все были членами ЦК и Политбюро Компартии, но остались при власти. Однако решили отметить героев-антипутчистов. По инициативе лидера национал-демократов Вячеслава Черновола Верховна Рада приняла постановление, в котором отмечались заслуги нашей газеты в борьбе за свободу и демократию во время путча, и было решено, что арестованные на счетах запрещенной Компартии финансы пойдут на поддержку «Независимости» и других свободолюбивых, демократических изданий. Когда редактор стал спрашивать, а где же эти деньги, то оказалось, что Леонид Макарович уже их пристроил, и не кому-нибудь, а лепшему другу Филарету, причем якобы на восстановление Успенского собора. Собор восстановили за счет бюджета уже при Кучме, а где же партийные миллионы?

– Может, Филарет их и не получал?
– Получал. Даже публично поблагодарил родную власть за 25 (или 34) миллиона рублей – я точно не помню. Это опубликовано в его газете и журнале. Топором не вырубишь. В 1991 году это были еще очень приличные деньги. Я тогда расследованием по депутатскому автопарку занимался и помню, что депутаты покупали новенькие «Лады» по 17 тыс. рублей. Так что, согласись, получить вспомоществование на 1,5 – 2 тысячи машин – очень даже неплохо. Никто информации не опровергает, но никто ею и не занимается, в результате оказывается, что это – «миф». И так по всем аферам Филарета. В 2001 году даже ФБР занялось информацией о размещение Филаретом средств на своих счетах в США. По их наводке у нас здесь СБУ занялось филаретовцами, несколько лет вело расследование, мы даже опубликовали интервью с фигурантами этого дела. Но о результатах – молчок. Когда же парламентарии, тот же Леонид Грач, депутатские запросы по филаретовским финансам в Генпрокуратуру и другим ведомствам посылают, в ответ всегда отписки: «Ой, как интересно! Зачитались вашим запросом! Сами мы никакими сведениями ни о Компартии, ни о ее финансах, ни о ЦРУ, ни о Филарете не располагали и не располагаем. Если у вас есть более подробная информация, шлите – мы опять почитаем!»
http://www.pravoslavye.org.ua/index.php?r_type=article&action=fullinfo&id=33551
01.09.2010(Беседа председателя братства «Радонеж» Евгения Никифорова с руководителем пресс-службы УПЦ по итогам визита Патриарха Кирилла в Украину) 
"РОДОНЕЖ"
О СМЕЛЫХ ГЛАВНЫХ РЕДАКТОРАХ

О СМЕЛЫХ ГЛАВНЫХ РЕДАКТОРАХ

АРКАДИЙ ГАЛИНСКИЙ
О СМЕЛЫХ ГЛАВНЫХ РЕДАКТОРАХ
Когда в 1986 году Виталия Коротича срочно затребовали из Киева, дабы он принял под свою эгиду журнал «Огонек», подоплека его назначения на один из ключевых постов в советской газетно-журнальной редакторской иерархии казалась настолько таинственной, что над ее расшифровкой понапрасну бились даже те, кто почитались в первопрестольной доками по части распознания истинных причин всевозможных номенклатурных продвижений и низложений. И хотя сам Коротич поведал уже в печати о некоторых деталях своего вызова к тогдашнему секретарю ЦК КПСС Александру Яковлеву, генезис его внезапного возвышения остается для многих загадочным и поныне.
Действительно, с какой это стати, господа-товарищи, сладчайшую по тем временам должность, коей ЦК жаловал дотоле за крупные заслуги перед партийной прессой писателей исключительно московских и притом широко известных – Михаила Кольцова, Евгения Петрова, Алексея Суркова, Анатолия Софронова,– отдали вдруг просто так, за здорово живешь, литератору с периферии, о творчестве которого, к тому же если и слыхивали в Москве, то лишь в кругах сугубо профессиональных? Стихи Коротича переводили тут подчас с украинского, как и он в Киеве переводил «на мову» произведения русских собратьев. Изредка публиковались еще в центральной печати его статьи, но и они, не в обиду автору будь сказано, ничем не выделялись среди появлявшихся то и дело в газетах опусов на аналогичную тему, а ежели где-то, возможно, и отмечались с удовольствием, то, полагаю, единственно в тиши неких служебных киевских кабинетов, безымянные обитатели коих надзирали за благонамеренностью украинских национальных литературных кадров.
О чем же писал в своих статьях Коротич? Он делился наблюдениями и впечатлениями, вынесенными из поездок на Запад. Посылали же его туда довольно часто, причем с упором на Канаду, где, случалось, Коротич гостил месяцами. И в своих статьях, то ли присланных из-за океана, то ли написанных по возвращении домой, свидетельствовал, естественно, о гнилости и прели бытия в странах капитала. Проще сказать, Коротич-публицист занимал по отношению к Западу, как было принято тогда говорить, активную наступательную позицию. И этот пафос его статей, я думаю, должен был восприниматься с удовлетворением в тиши упоминавшихся выше кабинетов. Ибо Коротич в пору своей поэтической молодости нет-нет да и допускал то, что квалифицировалось директивными органами как ошибки буржуазно-националистического толка.
О, эти буржуазно-националистические ошибки украинских литераторов! Одного из самых звонких поэтов украинского народа, Владимира Сосюру, долго избивали в прессе лишь потому, что в стихотворении «Любите Украину» он не указал, что надлежит любить не просто Украину, а Украину советскую. Бедный Сосюра каялся, обещал исправиться, после чего стал сочинять декларативные вирши километрами, нашпиговывая эпитетом «советский» едва ли не каждую строфу.
Когда «националистический душок» учуяли в стихах молодого Коротича, идеологический наждак прошелся немедля и по нему. Выводы из суровой проработки Коротич сделал в духе Сосюры, отчего со временем его стали даже поощрять. Между прочим, нечто подобное произошло и с несколькими другими «оступившимися» было стихотворцами того же поколения, то есть украинскими шестидесятниками: исправляя ошибки молодости, они также принялись славить советскую власть на Украине<!--[if !supportFootnotes]-->[1]<!--[endif]--> в гуслях и тимпанах. А в качестве награды наиболее даровитые из них получали просторные квартиры в престижных домах, становились главными редакторами республиканских журналов, издательства выпускали одну за другой их книги. Наконец, все чаще и чаще эти поэты стали получать заманчивые командировки в Канаду, страну с наибольшей украинской диаспорой. В ту пору я как раз работал в Киеве собкором центральных газет – вначале «Литературки», затем «Советского спорта» – и поневоле наблюдал превращение задиристых и голосистых украинских петушков в степенных и покладистых каплунов. Впрочем, подобные акции удавались властям не всегда. Василь Стус, например, упрямо продолжал петь свое. И уделом его стали тюрьма, лагерь, ссылка, ранняя смерть. Сейчас Василя Стуса называют на Украине классиком, сравнивают с Тарасом Шевченко.
Скрытый смысл частых канадских вояжей украинских поэтов разъяснил мне мой приятель Владимир Ефременко. Я познакомился с ним в начале 50-х годов во Львове, где он работал в редакции областной газеты. А так как анкета моего приятеля была идеальной – сын заслуженного чекиста, фронтовик, коммунист, обладатель университетского диплома и вдобавок ко всему обаятельная внешность, складная речь, остроумие, легкое перо,– на него просто не могли не обратить своего благосклонного внимания кадровики из партийных органов и КГБ. Ефременко выбрал работу в партаппарате, и вот он уже инструктор Львовского обкома, инструктор украинского ЦК, заведующий сектором ЦК, замзавотделом. Казалось, пройдет еще несколько лет и будет наш Володя стоять во время парадов и демонстраций на киевской правительственной трибуне где-то неподалеку от Щербицкого... Увы, не тут-то было! Вначале – недопустимый для партийной карьеры громкий развод с женой, затем – не менее шумный роман и женитьба на популярном колоратурном сопрано Бэле Руденко и развод с нею. И загремел мой приятель в Министерство культуры УССР. Правда, первым заместителем министра.
В отличие от большинства номенклатурных коллег Ефременко не забывал друзей молодости. Он мог зайти с нами в винный погребок или в ресторан, да и разговоры при этом вел довольно-таки раскованно. Как-то обронил, например, что, сам того не желая, превращается в украинского националиста. Тут я должен заметить, что фамилия моего приятеля – Ефременко – его национальности не отражала. Дело в том, что отец Володи – коренной русак Ефременков – потерял в фамилии окончание «в» по указанию чекистского начальства, когда получал в двадцатые годы назначение на Украину. В советские времена подобная практика редкостью не являлась. Сам вождь и учитель, подписывая как-то во время Великой Отечественной войны приказ Верховного Главнокомандующего, в котором речь шла среди прочего о боевых успехах армии генерала Жидова, изменил попутно фамилию военачальника, превратив его в Жадова.
Однако я отвлекся...
А между тем, будучи уже первым заместителем министра культуры УССР, Ефременко сказал мне однажды, что если и не полностью сочувствует украинским националистам, то, во всяком случае, их понимает. И далее поведал о том, какую выволочку получил от одного из заместителей министра культуры СССР Фурцевой министр культуры УССР Бабийчук только за то, что решился утвердить без одобрения Москвы эскиз значка Украинского театрального общества. Конечно, украинским националистом Ефременко не стал, но это именно он, повторю, объяснил мне, почему некоторых украинских поэтов так часто командируют в Канаду. Во-первых, для пропагандистского влияния на украинскую диаспору, а во-вторых – и это гораздо важнее,– с воспитательной целью. Ведь дома они получали гонорары за каждую опубликованную строку, а не за количество экземпляров книг, реализованных торговлей, тогда как в Канаде не менее способные и притом, чего греха таить, гораздо более образованные пииты украинской диаспоры издавали сборники стихов за свой счет, а на жизнь зарабатывали, трудясь кто в банке, кто в университете, кто на железной дороге, не говоря уже о том, что для путешествия за океан, на свою прародину, доллары копили из зарплаты или пенсии.
Однако какое отношение имеет все вышесказанное к неожиданному в равной степени для московской и киевской писательско-журналистской общественности назначение Коротича главным редактором «Огонька»? В Киеве он занимал (правда, поочередно) кресла главного редактора журналов «Ранок» (украинское подобие «Смены») и «Всесвiт» (аналог «Иностранной литературы»), но под руководством Коротича оба издания, как говорится, звезд с неба не хватали. Сотрудники этих редакций относились к Коротичу хорошо, ибо человек он воспитанный, приятный в общении и к тому же дипломированный врач – того и гляди даст полезный медицинский совет. Но, с другой стороны, и в журнале «Ранок», и во «Всесвiте» коллектив не мог не мечтать о таком главном редакторе, который бы сделал эти издания хоть немного более смелыми, а значит, и более популярными. По совести сказать, мечтания эти были почти неосуществимыми, ведь партийный надзор за прессой нигде не был столь суров в Советском Союзе, как на Украине.
И все же легендарной смелостью отличились там в советское время два главных редактора: Николай Белогуров (газета «Правда Украины», Киев) – в 1967 году и Владимир Кулеба (газета «Комсомольское знамя», Киев) – двадцатью годами спустя. Как это ни удивительно, но обе истории связаны с футболом, еще точнее – с киевской командой «Динамо», сиречь тогдашней национальной украинской святыней.
В 1967 году киевское «Динамо» участвовало в розыгрыше Кубка европейских чемпионов и на старте этих соревнований одолело тогдашнего обладателя кубка шотландскую команду «Селтик». Встречу в Глазго динамовцы выиграли, а повторный матч на киевском поле закончился вничью. В тот вечер победителей чествовали в Киеве многотысячным шествием по Крещатику – с факелами! Подробные отчеты об игре поместили на следующий день все газеты, в том числе «Известия», спецкор которых Борис Федосов писал: «Селтик», стремившийся к победе, напоминал орла, настигшего в открытом поле зайца. Однако известно, что зайцы, обороняясь, нередко наносят сами сильными ногами смертельные раны противнику. Так произошло и здесь. Удар Бышовца за минуту до финального свистка оказался роковым для «Селтика».
Вот это-то сравнение киевского «Динамо» с обороняющимся зайцем и подвигло главного редактора «Правды Украины» Белогурова поместить в своей газете негодующий отклик на публикацию в «Известиях». В истории советской прессы это был просто-таки неслыханный эпизод: местная газета осмелилась резко отчитать центральную. Да какую – «Известия»! Но что еще удивительнее – «Известия» после этого... повинились перед киевским «Динамо». В течение нескольких дней Белогуров демократично ходил на работу пешком, пренебрегая персональной «Волгой», чтобы принимать приветствия и поздравления встречавшихся на пути знакомых киевлян.
Но если в 1967 году украинская футбольная святыня была главным редактором «Правды Украины» Белогуровым мужественно защищена, то двадцатью годами спустя главный редактор газеты «Комсомольское знамя» Кулеба не менее дерзко позволил себе эту святыню охаять, заявив, что другие украинские команды высшей лиги отдают то и дело турнирные очки киевскому «Динамо» по указанию сверху. Номер «Комсомольского знамени» с этой статьей произвел впечатление разорвавшейся бомбы! Ведь на Украине все знали, что покровителем киевского «Динамо» является сам член Политбюро ЦК КПСС и первый секретарь ЦК КПУ Щербицкий, отчего команде был дарован статус неприкасаемости. Даже когда было сверхочевидно, что динамовцы играют неудачно, слабо, украинская пресса объясняла поражения «главной команды республики» либо беззастенчивой грубостью соперников, либо пристрастным судейством, либо кознями чиновников всесоюзной федерации футбола. Вот об этом и говорилось в статье Кулебы.
Таким образом, вряд ли кто-либо сомневался в том, что быть главным редактором газеты «Комсомольское знамя» Кулебе оставалось недолго. Но то ли потому, что Щербицкий как раз начал хворать, то ли оттого, что в 1987 году тоталитарный режим, как мы помним, начал давать сбои, Кулеба уцелел. И осмелел еще больше.
В «Журналисте» уже рассказывалось, что «Комсомольское знамя» (или, вернее, к тому времени – «Коза») явилось единственной на Украине газетой, которая выступила в дни августовского путча против ГКЧП.
Газета и сегодня клеймит местных ультраправых. Рассказывает о том, как народные избранники, депутаты Верховного Совета Украины, судорожно прибарахлялись по допавловским ценам, спешно вселялись в дома улучшенной планировки, приобретали машины, предназначенные для инвалидов и участников войны. Показывает (опять-таки на Украине – в полном одиночестве) позорную бессмыслицу ядерного шантажа, затеянного теми же народными избранниками. Неизвестные лица между тем поджигают двери квартиры Кулебы, нападают на него вечером в подъезде, а лица вполне известные отказывают редакции в бумажных фондах, пытаются выселить ее из дома печати. Вот уж второй год, как газета выходит под новым названием – «Независимость», то есть не побоялась в отличие от «Комсомольской правды» и «Московского комсомольца» потерять читателей. Да, Владимир Кулеба – это вам не Марк Захаров, который, первым вбежав на разминированное поле, потребовал вынести тело Ленина из Мавзолея, но при этом оставил в неприкосновенности название своего театра – «Ленком»...
Итак, Украина знает пока что двух смелых редакторов – Николая Белогурова и Владимира Кулебу. Но если отвага последнего многократно проверена (в одном из недавних номеров «Независимости» рассказывалось, к примеру, о том, как начальник украинского генштаба «толкнул» в частном порядке за рубеж два «Мига» последней модификации), то в опубликованных в 90-е годы воспоминаниях ветеранов-известинцев мужество Белогурова было поставлено под вопрос. Мемуаристы утверждают, что выступить тогда «Правде Украины» поручила Старая площадь. Как, впрочем, она же и приказала «Известиям» извиниться перед киевскими футболистами.
По мнению известинцев, «сварило кашу» могучее болельщицкое прокиевское лобби в Политбюро ЦК КПСС – Подгорный, Полянский, Шелест, Шербицкий. Полагая, что киевская команда – безусловный фаворит Кубка европейских чемпионов, отчего уподобление ее зайцу, оставшись не дезавуированным, негативно отразится на боевом духе футбольного коллектива, вельможная четверка сумела убедить в том же и своих коллег по Политбюро. Так что главный редактор «Правды Украины» выступал в данном случае как обыкновенный исполнитель воли начальства.
Кто-нибудь может спросить: почему задание получил редактор «Правды Украины», а не, скажем, редактор второй равнозначной республиканской партийной газеты «Радяньска Україна»? Да потому только, что «Правда Украины» выходила на русском языке и ей сподручней было критиковать русскоязычный текст «Известий». Впрочем, как вскоре выяснилось, вся эта затея не стоила ломаного гроша. Киевское «Динамо» потерпело поражение на следующем же этапе соревнований от польской команды «Гурник» и благополучно выбыло из розыгрыша Кубка чемпионов. А газета «Правда Украины» (да и вся пресса республики) вину за это возложила на... злокозненных зарубежных футбольных судей...
Но пора возвратиться к Виталию Коротичу, чтобы уяснить, почему предложение возглавить журнал «Огонек» получил в 1986 году именно он, а не Владимир Кулеба, например, раз уж ЦК КПСС понадобилось во что бы то ни стало приглашать смелого редактора из Киева.
«Сенсация, старик, сенсация! – говорит приехавший как раз тогда в Москву и остановившийся у меня Владимир Николаевич Ефременко, давно уже не заместитель министра, а пенсионер республиканского значения и консультант Укрконцерта. – К вам, москалям, едет принимать «Огонек» наш Коротич! Интересно, сообразишь ли, почему выбор пал на него?»
Стол в нашей кухне украшает «горiлка з перцем» и еще кое-что российского уже производства. А поскольку я никак не могу уразуметь, почему на «Огонек» идет Коротич, мой киевский приятель вдохновенно живописует, как за океан, в Канаду, где с 1973 по 1983 год трудился советским послом Яковлев, наезжал то и дело в командировки от различных украинских организаций и очаровывал посла симпатичный интеллигентный поэт. В свою очередь, Яковлев – опальный партийный боярин, доктор наук и гуманитарий до мозга костей, импровизировал далее мой друг Ефременко, не мог не томиться в Оттаве, вдали от столицы и своего кабинета на Старой площади, в предбаннике которого регулярно сиживали, дожидаясь аудиенции у него, первого замзавотделом пропаганды ЦК (при том, что должность заведующего отделом в течение ряда лет пустовала), союзные министры, главные редакторы крупнейших изданий, секретари обкомов, известные писатели и мастера искусств. Но вот, по счастью, продолжал Ефременко, в Оттаве появляется литератор, осведомленный обо всех, пусть даже незначительных, событиях культурной жизни на родине, а это, конечно, очень и очень интересует академически образованного «дипломата поневоле». Под конец Ефременко задает мне вопрос: «Могли ли Яковлев с Коротичем не сдружиться?» И сам отвечает: «Когда в 1985 году Яковлев стал секретарем ЦК по идеологии, Коротич немедленно получил Государственную премию СССР по публицистике за написанную им в 1984 году книгу «Лицо ненависти», обличавшую буржуазную западную культуру и политику, а также украинских буржуазных националистов...»
Должен признаться, что с той поры я не без любопытства наблюдал за деятельностью тандема Яковлев – Коротич, понимая, что главным редактором «Огонька» является, в сущности, не Коротич, а Яковлев, поскольку «Огонек» из номера в номер решительно громил всех яковлевских врагов. Но ничто не вечно под луной! Рухнул ЦК КПСС, очутился не у дел Яковлев, и тут же потухла всемирная слава Коротича, как самого смелого из всех советских главных редакторов. «Огонек» же, оставшись без своего фактически главного редактора, оказался ничуть не более смелым, чем все остальные российские издания.
... Эти строки пишутся как раз тогда, когда семидесятилетний Яковлев вновь получил высокий государственный пост. Теперь, возможно, ему понадобится смелый главный редактор одной из теле- или радиопрограмм. Посмотрим, пригласит ли он на эту роль обретающегося где-то в США Виталия Коротича...
 "Журналист", № 3, 1994 г.
<!--[if !supportFootnotes]-->[1]<!--[endif]--> Пишу «на Украине», а не «в Украине», как это водится сейчас, ибо человек я уже старый и не забыл шевченковское: «Як умру, то поховайте /Мене на могилi,/ Серед степу широкого,/ На Вкраїнi милий
"ЖУРНАЛИСТ" №3, 1994
владимиру кулебе нравится писать книгу, которая вряд ли кому понравится...

владимиру кулебе нравится писать книгу, которая вряд ли кому понравится...

ВЛАДИМИРУ КУЛЕБЕ НРАВИТСЯ ПИСАТЬ КНИГУ, КОТОРАЯ ВРЯД ЛИ КОМУ-ТО ПОНРАВИТСЯВозможно, не всем известно, что нынешний главный редактор "Независимости", кроме этого, когда-то работал и в других изданиях.

Например, корреспондентом заводской многотиражки "Арсеналець", откуда его, приметив, забрали на повышение в столичную газету "Прапор комунiзму". Правда, было это давненько, около 20 лет назад, и злые языки судачат, что Владимир Кулеба не особо любит вспоминать те компартийные времена, давшие впоследствии старт его стремительной карьере.

Опровергая досужие обывательские слухи, Владимир Юрьевич решил написать очередную книгу, возвращающую нас в далекое теперь уже прошлое. Называться она будет непритязательно -- "Артема, 24" (по этому адресу в Киеве тогда размещалась редакция, которой руководил Олег Иванович Сытник). И основными ее героями, судя по всему, станут бывшие "прапоряни", многие из которых и поныне успешно продолжают трудиться в различных периодических изданиях.

Позавчера на одной из презентаций г-н Кулеба рассказал мне, что из-за катастрофической нехватки времени работа над произведением идет трудно, но ему нравится. Хотя, добавил, сомневается, что написанное понравится тем, кто узнает в ней себя:

-- Их ожидания "Артема, 24" вряд ли оправдает...

Газета как тривиальный лист бумаги живет недолго, век ее -- миг. Газета как отрезок жизни -- судьба. Журналистская и человеческая.

Будут ли интересны современному молодому читателю события конца 70-х -- начала 80-х годов? На этот вопрос Владимир Кулеба, с которым меня, собственно, и познакомил когда-то "Прапор комунiзму", ответил так:

-- Думаю, да. Ведь с тех пор выросло уже целое поколение, которое не было даже в комсомоле...

Он пишет книгу урывками, по вечерам и выходным, мечтая о долгожданном отпуске, когда на даче можно будет полностью отдаться новой эпатажной затее (говорят, кое-кто из прототипов "Артема, 24" хоть сегодня готов накрыть автору "поляну", лишь бы не войти в историю).

Между тем, в доверительной беседе г-н Кулеба признался, что распрощался с вредными привычками, активно занялся спортом и заметно сбросил лишний вес.

Не исключено, книга выйдет уже до конца этого года.  
"Сегодня",35 (290) за 24.02.99
владимир кулеба "Эпоха генсеков"

владимир кулеба "Эпоха генсеков"

Политика  21 апреля 2009 20:19:25

Автор: Николай Сухомлин

СССР. Эпоха генсеков

Николай СУХОМЛИН, Харьков
В очередной раз слышу чертыханье водителя и поглядываю на часы: хорошо, что выехал заранее – в пробке стоим уже полчаса. Что стряслось, кто приехал в Харьков? – спрашиваю, предварительно показав удостоверение, гаишника. – Не иначе как столичные власти в гости приехали, черт бы их побрал, – «радуется» шофер. Так и есть – принесла нелегкая премьер-министра, подтверждает постовой…
Нижеизложенную историю рассказал бывший завагитпромом, ныне преуспевающий бизнесмен Игорь Иванович С. Служил он в одном из крупнейших обкомов одного из самых индустриальных центров Украины – города Д-ка. Случилось это более чем через полгода после избрания нового генсека. После ежегодно мрущих старцев этот энергичный на их фоне молодой и прогрессивный человек вызывал несомненную симпатию у большей части обывателей.

 
Люди же умудренные опытом быстро разглядели его холостой заряд. «Э, – говорили они, прослушав его очередную пламенную речь, – да у него за душой-то ничего нет, пустышка». Те же, кто занимал видные посты в аппарате, номенклатуре, мучились вопросами: а вдруг и впрямь не пьет, не берет взяток, круто повернет и сгонит всех с мест, поменяет, что тогда делать будем? Да еще и жену таскает за собой. Плохо дело, баба добра не принесет. Начались упорные потуги потрафить. Что любит? «Болеет» ли футболом? В чем нуждается? А как супруга, подарки любит? И пошел перезвон по спецлинии «ВЧ» по всей стране великой (бывшей): «Ты же с ним в комсомоле был, в университете учился, должен знать, как генсеку в масть сыграть». Звонили в республику Г. тогдашнему лидеру Б.

 
«Слушай, рассказывали, вы вместе по б… ходили, так как он по этой части, или по гроб верен своей…» – «Да было дело, дорогой, на одном из комсомольских съездов, как пристал, спасу нет, понимаешь. Отведи его – и все тут. Ну приходим, люкс, три комнаты, в первой наши сидят, секретари ЦК, в основном, и крупных обкомов (крайкомов). Увидели меня, расцеловались, фужер полный подносят. Я говорю: дорогие, тут со мной товарищ за дверью из такого-то города, очень ему неймется. Хохочут: пусть заходит, обучим». Смешки смешочками, а работать надо, тем более, кто мог предполагать, что тот краснеющий, весь в поту, секретарь такого-то горкома комсомола вдруг генсеком станет. Повезло ему, конечно, баснословно, как в рулетку.

 
Когда неожиданно умер секретарь ЦК КПСС по сельскому хозяйству, Леонид Ильич вспомнил о своем целинном соратнике В. Ф., который возглавлял в Украине одну из крупных аграрных областей. Позвал на собеседование, оформили документы, как положено, за неделю до пленума ЦК отпустили домой. Приехал В. Ф., собрал аппарат обкома, попрощался сердечно и укатил в Москву. А за это время Суслов успел Брежнева уговорить: вот, мол, земляк у меня есть, ума палата. Так и никому не известный бывший комсомольский секретарь взлетел аж в Москву, чтобы через несколько лет стать генсеком. Постепенно, однако, стали проявляться его характер, привычки. В Москве, например, быстро все поняли и чистили улицы только те, по которым он проезжал на работу и с работы.

 
В Питере, куда он приехал с визитом, ему втирали очки путем ротации тружеников завода на профессоров и докторов наук, с которыми он имел беседу непосредственно на рабочих местах, у станков. Но, конечно, непревзойденной по лакейству и показухе оказалась компартия Украины в лице ее ЦК. Уж как у нас ефрейторы умеют командовать и траву красить – всем известно. Но подготовка к тогдашнему визиту превзошла все известные аналоги и традиции. В Киеве в специальном автобусе за генсеком следовали «ряженые» – седовласые бабушки и дедушки с колодками орденов, изображающие тот самый народ, с которым так любил общаться молодой генсек. Знал ли он, догадывался ли, что это были «подсадные» – многоопытные агенты КГБ – начальники «первых» отделов оборонных заводов, завкадрами, паспортистки из МВД и прочая мешпуха? Думаю, знал. Не такой уж он, право, был недалекий человек.

 
Прикидывался только, делал вид, ведь всегда так было, во все времена, во всей компартии, от сельского забитого района, где проверяющему совали ворованное масло, до самого ЦК КПСС, работникам которого обычно заказывали два спальных вагона. Во втором ехали грузчики с продуктами, снедью и выпивкой. В программе пребывания особо выделялись: посещение свинофермы в такой-то области – «всіх свиней помили в бані і зробили макіяж», а также осмотр образцово-показательного универмага в крупном индустриальном центре Д-к. С этой целью со всей Украины в эту торговую точку неделю контейнерами ввозились как импортные, так и отечественные товары, целыми днями школились продавцы, репетировали утвержденный в бюро обкома КПУ сценарий встречи и пребывания генерального секретаря (с супругой) в универмаге. Время пребывания засекалось по секундомеру.

 
Каждый гвоздь должен был быть на своем месте. Если завсекцией – то уж по крайней мере кандидат наук, если продавец – так с высшим образованием. Особое внимание обращалось на посетителей. Никаких случайных, с улицы, людей. С целью упорядочения посещений универмага в областной центр с вечера завезли членов партийного и хозяйственного актива из райцентров и городов – победителей социалистического соревнования за истекший квартал. Этих людей – около 250 человек, мужчин и женщин, разместили в обкомовской гостинице «Октябрьская», предварительно взяв подписку и честное слово, что этим вечером – ни грамма. Вы же знаете, увещевали их в обкоме, как генеральный к спиртному относится. Может быть, потом, позже, когда он покинет пределы области и мы подведем итоги…

 
Ровно в восемь утра чисто выбритые, с уложенными волосами, некоторые с правительственными наградами на лацканах отутюженных с вечера пиджаков и в белых блузах, распространяя запах известного одеколона «Красная Москва», члены партийного и хозяйственного актива, как часы, стояли у входа в универмаг, на дверях которого красовалась табличка «Спецобслуживание». Думаю, это было нелегкое испытание – им по сценарию выпала роль покупателей. Только продавцам до приезда генсека велено было ничего не отпускать. Весь день бесцельно слонялись «покупатели», жадно пожирая глазами невиданное доселе изобилие советского и зарубежного производства. И цены, ведь, черт побери, доступные. Око видело, но начальство запретило. Хорошо, хоть буфет работал без перерыва, можно кофе было (настоящего) или сметаны (неразведенной), водички широкий выбор – от «Пепси» до «Байкала». Эх-ма!

 
В тот день генсек не приехал. В Д-ке оказалась нелетная погода, и он решил лететь сразу в город Л., а уж потом, на следующий день, в Д-к. Вечером всех задействованных в мероприятии людей принял второй секретарь обкома Т. Он поблагодарил партийно-хозяйственный актив области за работу и высказал мнение, что командировку им стоит продлить еще на день – погода подкачала. На следующий день, ровно в восемь ноль-ноль, как часы, члены партхозактива вошли в универмаг, на дверях которого висела знакомая табличка «Спецобслуживание». И хотя в этот день погода стояла славная и генсек прилетел в Д-к, посещение универмага не состоялось, «выпало» из программы в виду ее чрезмерной насыщенности.

 
Впрочем, члены партхозактива остались, кажется, довольны: после отъезда генсека универмаг им был отдан на три часа. Причем покупки разрешалось делать и по безналичному расчету. Ждете эпилога, хайвеевцы? Пожалуйста. Как-то по первому каналу Центрального телевидения показали интервью генсека известному ныне украинскому тележурналисту. И надо было видеть, как угодничал наш коллега, как благообразно себя вел, какие «трудные» вопросы задавал, как заискивающе головой кивал в такт умным речам генсека. Как тонко изгибал палец, выпивая из спецчашечки спецчай. А на следующий день генсека сняли, это было его последнее интервью.
От автора: выражаю искреннюю признательность за восстановление исторических фактов коллеге Владимиру Кулебе.

Нижеизложенную историю рассказал бывший завагитпромом, ныне преуспевающий бизнесмен Игорь Иванович С. Служил он в одном из крупнейших обкомов одного из самых индустриальных центров Украины – города Д-ка. Случилось это более чем через полгода после избрания нового генсека. После ежегодно мрущих старцев этот энергичный на их фоне молодой и прогрессивный человек вызывал несомненную симпатию у большей части обывателей. Люди же умудренные опытом быстро разглядели его холостой заряд. «Э, – говорили они, прослушав его очередную пламенную речь, – да у него за душой-то ничего нет, пустышка». Те же, кто занимал видные посты в аппарате, номенклатуре, мучились вопросами: а вдруг и впрямь не пьет, не берет взяток, круто повернет и сгонит всех с мест, поменяет, что тогда делать будем? Да еще и жену таскает за собой. Плохо дело, баба добра не принесет. Начались упорные потуги потрафить. Что любит? «Болеет» ли футболом? В чем нуждается? А как супруга, подарки любит? И пошел перезвон по спецлинии «ВЧ» по всей стране великой (бывшей): «Ты же с ним в комсомоле был, в университете учился, должен знать, как генсеку в масть сыграть». Звонили в республику Г. тогдашнему лидеру Б. «Слушай, рассказывали, вы вместе по б… ходили, так как он по этой части, или по гроб верен своей…» – «Да было дело, дорогой, на одном из комсомольских съездов, как пристал, спасу нет, понимаешь. Отведи его – и все тут. Ну приходим, люкс, три комнаты, в первой наши сидят, секретари ЦК, в основном, и крупных обкомов (крайкомов). Увидели меня, расцеловались, фужер полный подносят. Я говорю: дорогие, тут со мной товарищ за дверью из такого-то города, очень ему неймется. Хохочут: пусть заходит, обучим». Смешки смешочками, а работать надо, тем более, кто мог предполагать, что тот краснеющий, весь в поту, секретарь такого-то горкома комсомола вдруг генсеком станет. Повезло ему, конечно, баснословно, как в рулетку. Когда неожиданно умер секретарь ЦК КПСС по сельскому хозяйству, Леонид Ильич вспомнил о своем целинном соратнике В. Ф., который возглавлял в Украине одну из крупных аграрных областей. Позвал на собеседование, оформили документы, как положено, за неделю до пленума ЦК отпустили домой. Приехал В. Ф., собрал аппарат обкома, попрощался сердечно и укатил в Москву. А за это время Суслов успел Брежнева уговорить: вот, мол, земляк у меня есть, ума палата. Так и никому не известный бывший комсомольский секретарь взлетел аж в Москву, чтобы через несколько лет стать генсеком. Постепенно, однако, стали проявляться его характер, привычки. В Москве, например, быстро все поняли и чистили улицы только те, по которым он проезжал на работу и с работы. В Питере, куда он приехал с визитом, ему втирали очки путем ротации тружеников завода на профессоров и докторов наук, с которыми он имел беседу непосредственно на рабочих местах, у станков. Но, конечно, непревзойденной по лакейству и показухе оказалась компартия Украины в лице ее ЦК. Уж как у нас ефрейторы умеют командовать и траву красить – всем известно. Но подготовка к тогдашнему визиту превзошла все известные аналоги и традиции. В Киеве в специальном автобусе за генсеком следовали «ряженые» – седовласые бабушки и дедушки с колодками орденов, изображающие тот самый народ, с которым так любил общаться молодой генсек. Знал ли он, догадывался ли, что это были «подсадные» – многоопытные агенты КГБ – начальники «первых» отделов оборонных заводов, завкадрами, паспортистки из МВД и прочая мешпуха? Думаю, знал. Не такой уж он, право, был недалекий человек. Прикидывался только, делал вид, ведь всегда так было, во все времена, во всей компартии, от сельского забитого района, где проверяющему совали ворованное масло, до самого ЦК КПСС, работникам которого обычно заказывали два спальных вагона. Во втором ехали грузчики с продуктами, снедью и выпивкой. В программе пребывания особо выделялись: посещение свинофермы в такой-то области – «всіх свиней помили в бані і зробили макіяж», а также осмотр образцово-показательного универмага в крупном индустриальном центре Д-к. С этой целью со всей Украины в эту торговую точку неделю контейнерами ввозились как импортные, так и отечественные товары, целыми днями школились продавцы, репетировали утвержденный в бюро обкома КПУ сценарий встречи и пребывания генерального секретаря (с супругой) в универмаге. Время пребывания засекалось по секундомеру. Каждый гвоздь должен был быть на своем месте. Если завсекцией – то уж по крайней мере кандидат наук, если продавец – так с высшим образованием. Особое внимание обращалось на посетителей. Никаких случайных, с улицы, людей. С целью упорядочения посещений универмага в областной центр с вечера завезли членов партийного и хозяйственного актива из райцентров и городов – победителей социалистического соревнования за истекший квартал. Этих людей – около 250 человек, мужчин и женщин, разместили в обкомовской гостинице «Октябрьская», предварительно взяв подписку и честное слово, что этим вечером – ни грамма. Вы же знаете, увещевали их в обкоме, как генеральный к спиртному относится. Может быть, потом, позже, когда он покинет пределы области и мы подведем итоги… Ровно в восемь утра чисто выбритые, с уложенными волосами, некоторые с правительственными наградами на лацканах отутюженных с вечера пиджаков и в белых блузах, распространяя запах известного одеколона «Красная Москва», члены партийного и хозяйственного актива, как часы, стояли у входа в универмаг, на дверях которого красовалась табличка «Спецобслуживание». Думаю, это было нелегкое испытание – им по сценарию выпала роль покупателей. Только продавцам до приезда генсека велено было ничего не отпускать. Весь день бесцельно слонялись «покупатели», жадно пожирая глазами невиданное доселе изобилие советского и зарубежного производства. И цены, ведь, черт побери, доступные. Око видело, но начальство запретило. Хорошо, хоть буфет работал без перерыва, можно кофе было (настоящего) или сметаны (неразведенной), водички широкий выбор – от «Пепси» до «Байкала». Эх-ма! В тот день генсек не приехал. В Д-ке оказалась нелетная погода, и он решил лететь сразу в город Л., а уж потом, на следующий день, в Д-к. Вечером всех задействованных в мероприятии людей принял второй секретарь обкома Т. Он поблагодарил партийно-хозяйственный актив области за работу и высказал мнение, что командировку им стоит продлить еще на день – погода подкачала. На следующий день, ровно в восемь ноль-ноль, как часы, члены партхозактива вошли в универмаг, на дверях которого висела знакомая табличка «Спецобслуживание». И хотя в этот день погода стояла славная и генсек прилетел в Д-к, посещение универмага не состоялось, «выпало» из программы в виду ее чрезмерной насыщенности. Впрочем, члены партхозактива остались, кажется, довольны: после отъезда генсека универмаг им был отдан на три часа. Причем покупки разрешалось делать и по безналичному расчету. Ждете эпилога, хайвеевцы? Пожалуйста. Как-то по первому каналу Центрального телевидения показали интервью генсека известному ныне украинскому тележурналисту. И надо было видеть, как угодничал наш коллега, как благообразно себя вел, какие «трудные» вопросы задавал, как заискивающе головой кивал в такт умным речам генсека. Как тонко изгибал палец, выпивая из спецчашечки спецчай. А на следующий день генсека сняли, это было его последнее интервью.
13.04.09
ДВЕ ЖИЗНИ ПРОЖИТЬ НЕ ДАНО...

ДВЕ ЖИЗНИ ПРОЖИТЬ НЕ ДАНО...

О НОВОЙ КНИГЕ ВЛАДИМИРА КУЛЕБЫ «ЗЕРКАЛО ДЛЯ ЖУРНАЛИСТА»
                                            ЛЮБОВЬ ЖУРАВЛЕВА
                                                                                          
Эти строки из песни Булата Окуджавы можно было бы смело взять эпиграфом к двум романам Владимира Кулебы,  собранным под одной «крышей» («Зеркало для журналиста», К., «ОАО «Полиграфкнига», 2007). Вещи явно разные, может быть, даже нарочито непохожие, объединенные  мотивом тревоги, печали и даже грусти по бесцельно прожитой жизни, исковерканным  судьбам  не героев, конечно же нет, скорее – действующих лиц, населяющих оба романа.
Как и в предыдущем романе этого автора – «Олигархи тоже платят» (2001), повестях «Красный «Арсенал», «Виагра», «Артема, 24», «Москва – город-герой» и др., вы не найдете не только мало-мальски положительного героя,  но даже намека на носителя каких бы то ни было позитивных начал. Обе вещи буквально перенаселены  подонками всех мастей, на которых, как когда-то говорили, и клейма-то негде ставить. Впрочем,  поначалу автор вселяет в нас уверенность, что, скажем, известный журналист и главный редактор всеукраинской газеты Виктор Цветков («Зеркало…») или преуспевающий инструктор ЦК Компартии Украины Валентин Дидух (Жили-были…») как раз и являются носителями того самого конструктивного и так редко встречающегося сегодня положительного начала. Увы! Ни один, ни другой не выдерживают испытания нашими повседневными буднями, о которых говорят: «Чтоб ты жил в эпоху перемен!». Так когда-то давно, в застойные времена, пошла гулять другая фраза, впрочем, наполненная больше  юмористическим смыслом: «Чтоб ты жил на одну зарплату!».
Именно в те, блаженной теперь памяти, застойные годы начинают свой путь герои романа «Жили-были…»  - ответственные работники ЦК компартии - Валентин Дидух  и Иван Бабенко, которых в аппарате   называют «Дедом» и «Бабой». Они не обижались, чувствовали себя хозяевами жизни, которым все блага и льготы того времени «положены» по определению – и просторные трехкомнатные квартиры улучшенной планировки в престижном цэковском доме, и фасованная свинина на «хоздворе» два раза в неделю, и даже – страшно подумать – пыжиковая шапка одна в три года в «закрытом» ателье «Коммунар». Последняя льгота,  также как и уникальные цэковские эрзац-деньги – бумажные талоны на сумму 40 рублей – им, инструкторам, не предназначались, а только – начиная с консультанта, следующей ступеньки в иерархии. И то сказать, работа ведь  у инструктора ЦК – ключевой фигуры аппарата –собачья. И единственное его право, как они шутили, - право вызова лифта.
 И так устроена  жизнь: хочешь что-то иметь – терпи, не выпендривайся. А еще – умей вертеться! И пользоваться тем, что имеешь. Помните у Жванецкого о тех временах: каждый имеет, что охраняет. Они «охраняли» билеты на железнодорожные поезда и самолеты. Курируя транспорт, сидели на дефиците, распределяли его между нужными и своими людьми. Что говорить, если и сейчас, по нынешним ценам, билеты в Крым в разгар сезона купить не просто. Тогда же их, как и другие дефициты, а в дефиците  пребыло все – от стирального порошка до художественной литературы -  не покупали – «доставали». И пусть зарплата – одни крохи, унижения и ссоры – лишь бы иметь доступ к этому самому дефициту.  Понятно, что не инструкторское это дело – торговать билетами. Они и не торговали, записки писали, отправляли всех в кассу, где правила бал фаворитка Валентина Дидуха, бывшая стюардесса, комсомолка, отличница и просто красавица Наталья.
И жить бы им всем, и добра наживать, да случилась  перестройка. Сначала на дворе, а потом, что значительно опасней – в умах. И вот уже новый генсек в Киев приезжает с инспекторской поездкой, да не один, с супругой,  чем сразу же вызывает лютую ненависть не только всего аппарата («За партийный кошт мадам  разъезжает!»), но и местных небожителей. Всесильный В.В. Щербицкий в сердцах бросает женее: «Может, и ты хочешь ко мне на Политбюро пожаловать?!». Вставная глава о многолетнем руководителе УССР – одна из сильнейших в романе.
Валентин Дидух, падкий на все блестящее, а особенно – на женщин, бегает тайком по утрам в газетный киоск, покупает «Московские новости» и «Огонек», достает в обмен на дефицитные  авиабилеты запрещенные листки «Саюдиса» и «Хроники». Но диссидентом становится «не по этому делу». Его, признанного красавца и покорителя сердец женщин («тебе не надо ничего им говорить, сиди молча, понимающе кивай иногда, они сами разденутся») губит любвеобильность, как сказали бы сейчас, неуемная гиперсексуальность. В каждую свою любовь он бросается как с обрыва в реку, без тормозов. По неписанным законам тех  времен – подвержен аморалке. Сначала выпадает из цэковской обоймы, потом – из совминовской, потом  вынужден спасаться бегством за границей.
Грядущее сокращение партаппарата каждый переживает по-своему. Красавица Наталья, при живом любовнике, первой узнает о новой волне сокращения, а так как кандидатов остается только двое – «Дед» и «Баба», переступает через гордыню и страхуется на всякий пожарный. Долго отказывается верить своему счастью компартийный ортодокс Иван Бабенко,  каждое утро живым укором ему – друг и сосед по дому Валентин Дидух, да стол уже сокращенного их товарища,  на котором все и происходило у них с Натальей  первый раз.
Этот обычный канцелярский стол, за которым они с Валентином в обеденный перерыв шпилили шахматные блицы,  варили кофе,  иногда «давили» бутылку, и где он предавался любви с женщиной друга, в конце концов, вспыхивает синим пламенем в буквальном смысле слова,  сгорает от оставленного кем-то кипятильника, предвещая жестокий и близкий конец всей их так хорошо складывавшейся жизни.
Как пишут в романах, пройдет много лет, прежде чем наши герои встретятся  вместе вновь. «Дед» вернется «из-за бугра», ничего не понимая в изменившейся  украинской действительности. Он бродит  по пестрому, бурлящему Майдану, пряча в шарф лицо, боясь быть узнанным знакомыми из прошлой жизни. «Баба», потихоньку спиваясь, хоть и разуверится в праведности коммунистических идеалов, все же останется их рабом.  Пройдя через нищету и унижения, поблекшая и побитая жизнью Наталья, прибьется к политическому берегу женщины-политика, чья дивная коса не дает покоя стране уже столько лет.
 И будет ноябрь 2004-го, оранжевый Майдан, заплеванная кофейня на Пушкинской, и они, глотая в очередь из одной чашки паленую водку, станут подводить итоги. Только вместо очищения из них попрет  мерзость и подлость, вечное мурло, гадость и хамство,   которое для них стало общим местом, это как высморкаться нормальному человеку, само собой разумеющееся. Так, что даже прибившаяся к их компании  из забытой богом Волыни провинциалка Яся, каких в те дни в Киеве было тьма-тьмущая, и которую, в конце концов,  увезет на съемную «убитую» хазу Валентин Дидух, что-то начнет понимать все же. О чем-то догадываться. Подобие каких-то мыслей начинает испытывать ее не очень разумная головушка. Вот только о чем – не знает и сама. Может быть, о том, что жизнь так быстротечна и другой не будет?
К такому же выводу приходит и героиня другого романа – «Зеркало для журналиста» - известная, даже знаменитая журналистка Фаина Шумская. Жизнь ставит перед ней дилемму: либо, сохранив верность профессии, честно и беспристрастно вести журналистское расследование по фактам, проливающим свет на убийство их коллеги Георгия Гонгадзе. Либо – выйти из игры, приняв предложение таинственного генерала С.С.П., инициалы которого встречаются в письмах так неожиданно попавших в руки Фаины и ее коллеги Виктора Цветкова во время зарубежной командировки.
После не очень продолжительных раздумий и весьма и весьма умеренных угрызений совести Фаина выбирает безбедную жизнь по ветру, гарантированное благополучие и карьеру. Тем более с генералом у нее случилась однажды мимолетная интрижка во время празднования юбилея газеты, когда он, на зависть многим, вручил ей ключи от новенького «Джипа». Она становится не только женой могущественного человека, одного из столпов нынешнего общества и учредителей медийного холдинга, но и его заместителем по этому самому холдингу. «Заместителем по дерьму» - так она мысленно себя называет. Зато  у нее - два дорогущих бутика в центре  города, своя телепрограмма и, может быть, есть даже негр-лакей. Что касается угрызений совести, то они отсутствуют начисто, так как по-настоящему Фаина любит другого человека, своего теленаставника Макса, от которого сделала в свое время аборт. Увы, он тоже обязан генералу карьерой и даже более чем, потому их отношения вынужден рассматривает как очередное «спецзадание». Он-то в паузах и успевает расксерить письма из сумочки Фаины, предупредить об опасности своего шефа.  Все остальное для кадрового гэбиста остается делом техники.
В отличие от Фаины Виктор Цветков выбирает нелегкий путь борьбы за правду. «Хочешь быть честным? – Будь!». На этом пути его сопровождают не только словесные угрозы, но и вполне реальные. Например, похищение его самого средь бела дня в центре Киева. Приходится пережить, перетерпеть непонимание  близких,  предательство друзей, явные и скрытые подножки. Но он – идеалист и хочет оставаться честным хотя бы перед собой. Ему с большими потугами это удается. Так же, как автору, на мой взгляд, удается показать всю бесперспективность и зряшнось борьбы человека с уже выстроенной мафиозной системой в сегодняшней Украине. «Как школьнику драться с отборной шпаной» - пел когда-то Высоцкий по другому, правда, поводу.
Финал закономерен: изрядно потрепав нервы генералу, журналист Цветков оказывается на обочине жизни, он теряет семью, место в обществе, работу, превращаясь в типичного лузера, перебиваясь на торговле сомнительными и не пользующимися спросом книжками об украинском козацтве.  А ведь два образования имеет, элитную школу когда-то окончил, да и в журналистике не из последних был. И так бездарно все профукал. В то время, как Фаина, например, процветает. И генерал у нее под каблуком, и с Максом, который удачно женился на некой мадам из Страсбурга, у них наладилось.  Они регулярно встречаются то в Милане, то в Париже, а  то и в Киеве, где понастроили неплохих отелей вполне европейского уровня. Сервис, понятно, еще не дотягивает, но цены этот уровень даже превзошли.
Второй роман, который я бы назвала политическим, конечно, не ограничивается схемой данной рецензии. Это многоплановая вещь с массой хорошо выписанных действующих лиц – как на ниве украинской журналистики, так и на сцене  украинского политического бомонда. Причем, и явно вымышленных,  и хорошо нам знакомых, угадываемых. Как и в первом романе, здесь тоже есть «вставная», фирменная глава: «Майор Микола на букву «М»,  проливающая свет на ряд ранее неизвестных страниц жизни этого весьма странного персонажа.
И он, и Фаина, и Цветков, и замордованный в СИЗО Дмитрий Татаринов, чьи письма попадают в руки журналистов, пройдя многие круги ада, приходят к постижению простой и тривиальной истины, о которой поется в почти забытой песенке Булата Окуджавы
nтрудности перевода

nтрудности перевода


Трудности перевода Прощание с компартией

Фото УНИАН
«Переводим с итальянского» — так называется новый роман Владимира КУЛЕБЫ, главу из которого под названием «Червона рута-89» он передал «Бульвару Гордона»

В центре повествования судьба самодеятельного поэта и композитора Владимира Беззубова, коренного киевлянина, который, как и многие в застойные времена, оказывается в психологическом тупике и изоляции. О таких, перефразируя классика, можно повторить: угораздило же человека с душой и талантом родиться в этой стране! И в личном, и в творческом плане у него — полный облом, не срослось, везде и всем он мешает, у всех поперек дороги. Когда же накатывает время перемен, Беззубов отказывается принимать — перестройку, впадает в глубокую депрессию.

В главе «Червона рута-89» герой еще пытается всплыть, заявить о себе на тогдашнем «неформальном» фестивале, который стал отдушиной для многих «неформальных» исполнителей...



«Чего не сделаешь ради красивой женщины»

...Четвертым в купе с нами ехал известный композитор, почти классик, руководитель жюри фестиваля Мирослав Божик. Что характерно, мы и обратно возвращались с ним — правда, уже втроем, с нами не было Инги. «А где же ваша звезда, Потехина?» — спросил он. «Во Львов махнула, догуливать, — после паузы ответил Семен. — У нее своя программа, концерты. Инга теперь — в фаворе!». — «Да, натворили делов, — недовольным, желчным голосом прохрипел классик и уперся в книгу. — Я ведь в Киеве начальство предупреждал: добром здесь не кончится!».

Дорога в Черновцы была веселее. В соседнем купе — парень с девушкой, наши ровесники. После ужина, а, кроме них, в купе никого, закрылись и выдали такой кошачий концерт, что мы с Семеном убежали в тамбур курить. Уж не знаю, что он с ней делал, только визжала как резаная. Инга с классиком остались и мужественно выслушали эротическое шоу до финала. Когда мы, выкурив по две сигареты, вернулись, у Инги в глазах плясали веселые чертики: «Учитесь, мальчики!» — и выразительно посмотрела на меня. Классик неопределенно хмыкнул.

«Может, перекусим вместе? — предложил непринужденно Семен, доказывавший мне всю дорогу, насколько повезло, что едем с самим председателем жюри, осталось только — для закрепления — раздавить бутылку с ним на брудершафт, и приз в руках! «Давайте я накрою в темпе, — подхватила Инга. — Вы ведь будете, Мирослав Святославович?» — уже имя-отчество знает! А он: «Из ваших ручек почту за честь!». Вот это да! И этот сивый мерин — туда же! Ну да, звуковое сопровождение подействовало, композитор, творческие люди, как же... Послушал — и возбудился!

Я достал бутылку водки. «На меня не рассчитывайте, — сказал классик. — Увы, свое отпил». — «Как жалко! — сказала Инга. — И что, даже вина сухого — ни-ни? Ну пригубите, пожалуйста!». — «Чего не сделаешь ради красивой женщины!»...

Хоть мы и выпили, но соснуть не получилось. Ребята за стенкой как с цепи сорвались — визжали, ужас! А с виду — никогда не скажешь: тихони, под скромную семейную пару канают, на самом деле какие-то, честное слово, озабоченные. Она особенно: вопила, зараза, как свиноматка на бойне. Был момент, классик не выдержал, поднялся и стал одеваться в темноте, чтобы искать проводницу, Инга, оказывается, тоже не спала, тихонько сказала: «Пожалуйста, Мирослав Святославович, не надо, прошу вас. Это бывает. И с каждым может случиться. Потом, она же не виновата, что так получается!». Вот она, женская солидарность!

Мы с Семеном больше не могли сдерживаться, расхохотались. «Завидуйте молча!» — сказала Инга.


«Гей ви, хлопцi, не ганяйте мух, до бою йде Народний рух!»

Кто ж знал, что таким будет возвращение. «Единственное светлое пятно на весь фестиваль — ваша Инга», — член Союза композиторов, председатель жюри поправил большие роговые очки, одна дужка которых была перевязана не первой свежести тесемкой. Выглядел неухоженным — толстый, грузный, опухший, хоть и не пил совсем, но так храпел, можно подумать, средний танк где-то рядом разворачивается. Так и прошвендял в одной засаленной темно-серой рубахе и пожмаканном, давно вышедшем из моды костюме, подозреваю, отечественной Фабрики имени Смирнова-Ласточкина, чью продукцию трудно спутать с «Армани», например. Он и в поезде не переодевался. Его жена (бывшая?) — известный депутат Лиля Божик, смотрела за композитором плохо, говорили, живут давно порознь.

«Что ж Гран-при не присудили?» — поинтересовался Семен. «Есть причины, есть причины», — неохотно поморщился председатель жюри и уткнулся в «Историю украинской фольклорной композиции ХIХ ст.». «По-вашему, выходит, никто не заслужил первую премию — ни «Брати Гадюкiни», ни Вика, ни Беззубов, ни Марiчка Бурмака, Андрiй Миколайчук?» — не отставал приятель. «Миколайчук — точно нет».

Тут уже и я не выдержал: «По-моему, он-то как раз и был лучшим. Видели, что на заключительном концерте творилось, двери лбами высаживали?». Но классик отмахнулся от наших наскоков: «Идти на поводу у публики, да еще политизированной, — последнее дело. Много ума не требуется, чтобы потрафить толпе. Что касается конкретно песен Миколайчука — самый настоящий примитив».

Захотелось выпить. Я знал: у Семена есть бутылка водки, даже две, но не уверен, что он их захочет выставить. Да и закуски, хоть элементарной, не было. Послышался шум, хлопанье дверей, голоса, чей-то знакомый смех. Я выглянул в коридор. Тарас Хриненко со своими хлопцами, громко переговариваясь, шли по проходу в нашу сторону.

Он раскрыл объятия: «ВолодИнька, Беззубов, привiт тобi, друже! Чого сидите, як на поминках? Ну-мо з нами в ресторацiю! Несiть, що є, вiдпочинемо та й горiлки трохи вип’ємо. Iмпресарiо свого бери. О, кого я бачу, мiй дорогесенький! Сам голова жюрi! Ходiмте з нами, про життя перетремо, пане Мирославе!».

Тарас — рослый, спортивного сложения, с седой гривой и такого же цвета роскошными запорожскими усами, произвел фурор, или, как он сам говорил, фураж, в заключительный день, на переполненном стадионе, когда спел несанкционированную и незалитованную цензурой песню «Народний фронт — Народний Рух!». Компартийные бонзы — обкомовские шавки, вожди комсомола и даже лично командированная для наведения порядка инструктор отдела культуры ЦК партии Погорелова-Театрова Анна Ивановна, а также заместитель министра Леопольд Безштанько и другие ответственные товарищи попытались прекратить безобразие, послали милицию, чтобы нейтрализовать музыкантов, но их успели заслонить собой зрители, вовсю размахивающие желто-синими флагами. Когда менты приблизились на опасное для музыкантов расстояние, они выставили древки пиками вперед, и те в нерешительности остановились на полдороге. «Гей ви, хлопцi, не ганяйте мух, до бою йде Народний Рух!» — скандировал стадион.

Тарасу тоже не дали первую премию. «Группа Хриненко по исполнительскому уровню — на голову выше всех, — сказал композитор. — Да и по вокалу. И если бы не эта выходка»...

— Ну що, мужики, ходiмо! Щось у горлi деренчить-деренчить! — Тарас подмигнул нам. — Не хотите с нами, Мирослав?

— Спасибо. Если бы ваша Инга пригласила, пожалуй, согласился бы. А так... Все ведь заранее известно — напьетесь, попоете, поблюете, может, кто-то кому по роже даст. Смысла нет, мотивации — нуль, как говорит великий тренер Валерий Лобановский. — И он уткнулся в книгу.


«Если завидуешь, значит, проиграл»

...Такая она, Инга. Где бы ни появлялась, всех очаровывала мгновенно. Даже этот импотент, консерватор и педант Божик, живой классик давно почившей в бозе украинской музыки, и тот запал на нее. Что обо мне говорить? Да и на фестивале она всех обаяла. Если честно, исполнение не такое и суперовое. Сестричка Вика, например, или совсем юная Маричка Бурмака из Харькова, даже при моем необъективном к Инге отношении, смотрелись покруче. Но попала в струю, что называется, и конъюнктурную песенку «Усе по талонах!» на следующий день распевали в Черновцах на каждом углу. За один вечер стала популярной, прорвалась через квалификацию, пела даже в финале и на показательном концерте на стадионе получила кучу призов. А я вот, как обычно, по нулям! Завидно, блин! У нас говорят: если завидуешь, значит, проиграл. Точно!

— Панове, пропоную перший тост за те, що нарештi збулося! Довго ми чекали цього дня. Тепер наш вiдлiк — Чернiвцi, «Червона рута»! За фестиваль, за нас усiх, гiп-гiп ура!

— Ура! — подхватили мы тост Тараса.

— I за Юрка Жданенка! Якби не вiн, може, й ми не рiшились, духу б не вистачило. А так, коли його зняли з дистанцiї, ми з хлопцями подумали: нi, блядi, не пiдкоримося, всiх не переб’єте! Ось звiдки вилупився «Народний Рух»! Будьмо, друже!

Юра сидел рядом со мной. Если бы не его сочный, хорошо поставленный голос, ни за что бы не узнать в этом угрюмом парне идола черновицкого фестиваля Юрка Жданенко по кличке Апостол. Говорят, в детстве пел в церковном хоре, а теперь в Тернополе руководит греко-католической семинарией. Когда я услышал его первый раз (это было задолго до Черновцов), стало не по себе, что-то заныло в груди, я выскочил из зала, стошнило. Как-то спросил: «Скажи, Юра, что это было?».

— Я у кобзарiв навчався, у лiрникiв. I мiй духовний батько звiдти. Повезло, ще застали їх, поки кобзарство остаточно не витравили з життя. Хто витравив? Кадебешня сволота, бiльше нiкому! Мого лiрника по-звiрячому вбили три роки тому. Кажуть, нiхто не знає, як завжди — нiхто нiчого не бачив. Лiрник мiй був людиною велетенської душевної сили. У нього не раз виходило: як починав пiсню, тi, хто пiддався злому духовi, не могли слухати, взагалi поруч знаходитися, бiгли свiт за очi, волали раптом несамовито, бувало, на нього кидалися з кулаками. Та пiсня — як молитва.

И у меня — та же дрожь по коже, когда Юра вышел в простой холщовой рубахе, сатиновых сельских штанах и совершенно босой. Кое-кто подумал, глядя на этого нелепого увальня, что представление сейчас продолжится, но уже с первых взятых профессионально нот все заткнули языки в одно место. Тишина стояла пронзительная. Жданенко пел «Ще не вмерла Україна». Это был не просто вызов — подвиг.

Песня, после многих лет забвения пребывавшая в глухом запрете как самый ярый образчик антисоветчины и махрового национализма, впервые прозвучала публично. У многих, сам видел, по щекам текли слезы. Когда Жданенко закончил, сидели минуту-другую молча, потом зал взорвался овацией, все вскочили. За исполнение будущего национального гимна Украины Жданенко дисквалифицировали, даже диплома паршивого не дали.

«Ты не жалеешь, Юра?» — спросил его. «Що ти, Беззубов! Пiсня скоро стане нашим гiмном — незалежної суверенної України. Рiзницi немає, хто перший виконав, хто другий. От тiльки б слова трохи змiнити. Не нагадує тобi: «Еште Польска не згiнела»? До речi, а сам як почуваєшся, що зняли? Жаба не давить? Ми з тобою брати по нещастю — обох виперли з фестивалю».

Есть такое выражение: «Ради красного словца не пожалеет и отца». Или что-то в этом роде. Как раз про меня. И сколько жизнь ни била, сколько ни обжигался — все бим-бом, мимо денег! Скажи, пожалуйста, кто тебя дернул, — вместо заявленной, апробированной и прошедшей цензуру «Баллады о проходном дворе» исполнить на концерте «Прощание с компартией»? Семен прав: все повторяется, жизнь ничему не учит, уроки не идут впрок. И тогда, в Доме кино, когда спел про Валенсу — кто за язык тянул? И когда ты поумнеешь, Беззубов? Перед Ингой выпендривался? Семен, во всяком случае, так понял. И его ни за понюшку, можно сказать, подставил. Человек столько сил потратил, чтобы тебя вывести сюда, на этот фестиваль, а ты...

И зачем этот детский сад? Чужая слава не давала покоя? Того же Жданенко, Тараса, Миколайчука, Инги? Позер!

А все же забубенно получилось: зал затаился, когда я вышел далеко вперед, вынул из кармана заранее заготовленную, старательно перед тем измятую полосу «Правды», разгладил, прочитал голосом Левитана: «Информационное сообщение... 20 сентября 1989 года состоялся Пленум ЦК КПСС». Зал грохнул. Вся штука в том, что и концерт проходил также в этот день, 20 сентября. И дальше: «Эта песня написана здесь, в Черновцах. Посвящается нашему фестивалю, «Прощание с Компартией» называется».

Функционеры запросто могли вырубить, прервать, заглушить, включив чью-нибудь «минусовку», но что-то у них не сработало. Допел последний куплет, вынул из кармана кусок красного картона, на котором светились золотом буквы «КПСС». Обложка для документа — купил в воскресенье на местной барахолке, ночью пропитал бензином и высушил. Когда поднес зажигалку, зал стонал от восторга...

Обман, конечно, чистой воды надувательство. Во-первых, под обложкой — ничего, во-вторых, откуда у меня партбилет, если никогда не состоял в КПСС? Не довелось. Может, и вступил, если бы кто принял, но предложений не поступало. И слава Богу! Потому как вступление в КПСС в любом случае продажа. Ты себе не принадлежишь, должен выполнять то, что тебе говорят, партийная дисциплина. Не с твоим характером, ты далеко не дипломат. И врешь не только в главном, но и в деталях, а в них как раз — нельзя! В главном — можешь, чаще всего проходит незаметно, но не в деталях. Так и с обложкой. Ну и что с того, что обман? Все искусство, кстати сказать, построено на возвышающем обмане.

Все прошло на ура. Кто-то щелкнул зажигалкой, потом еще, еще. Жгли факелы из газет, помахивая ими в такт. В воздухе запахло гарью, она кружилась над головами, разносимая ветром. Так меня никогда не принимали. Кричали: «Браво, Беззубов! Браво!», «Слава Українi!», «Ганьба!». Понятно, на следующее утро решением оргкомитета отстранили, сняли с пробега, как сказал Семен. Он, конечно, обиделся — не любил подобных экспромтов, затеянных у него за его спиной.

На стадионе в последний день, особенно после выступления Тараса, люди кричали: «Беззубова давай, Беззубова!». На улицу нельзя выйти — все поворачиваются, аплодируют, приветствуют. Что-то вроде провинциальной достопримечательности. Демократы из местного Руха боготворили: «Оце гарний козак! Як переможемо, обов’язково дамо тобi звання «Почесний громадянин Чернiвцiв»!».

По взглядам некоторых коллег я понимал: не все одобряют, а кое-кто — мне потом Семен божился — распускал сплетни, будто меня как провокатора специально выпустили, чтобы повод был досрочно закрыть фестиваль, не проводить гала-концерт на стадионе.

Теперь — все по барабану, отскакивает, как горох от стенки. Кто бы мог подумать, что на этом фестивале, в патриархальных Черновцах, который местные расфуфыренные жены секретарей обкома партии называли позорно «Черновицы», в городке, который мы с Ингой в шутку называли Парижем, я ее потеряю? И вот теперь пью водку в обсиженном мухами вагоне-ресторане, ее нет рядом. И никогда, наверное, не будет. Охота вскочить, смахнуть стаканы на пол и орать благим матом: «Да пошли вы все! Из-за вас так случилось, и ваш гребаный фестиваль — туда-то и туда!».

«Хлопи, а серед нас — обоє героїв — i Юрко наш, i Беззубов Володiнька — наш чоловiк, справжнiй козак, дарма що руськоязичний!». — «Вiн доказав, вiн доказав!» — залунали голоси. «Вип’ємо за Беззубова!». — «Переходь на мову, Володiнька!». «Хутчiш переходь! От якби «Прощання з Компартiєю» на мовi заспiвав, цiни б тобi не було!»... «Слава Українi!». «Героям слава!».


Ход ферзем

...Собственно, я как-то пропустил момент, не заметил, когда впервые в нашей компании появился этот хлыщ. Хотя не заметить его трудно — высокий, худощавый, с чувственным, чуть вытянутым продолговатым носом, смуглым лицом с тонкими чертами. Да и прикидом отличался от нашего брата — в темно-малиновом гольфе, джинсах, вишневых закордонных мокасинах на платформе, с металлическими, под бронзу, массивными брошками.

Потом уже, после всего, спросил у Семена: «Когда это ферзь к нам прибился? Помнишь?». Он удивился: «В ресторане, когда переселились в интуристскую гостиницу, забыл, что ли? За ужином подошел к тебе, за автографом. Ну, как-то само собой, слово за слово — сам-один, приехал на фестиваль, попросился к нам, место за столиком свободное»...

Что-то смутное нарисовалось: огромный, как вокзал, ресторан, прокуренный насквозь зал, козырная гостиница «Червона рута», мечта всех командированных — румыны только построили, четыре звезды. Поначалу в другой жили, обкомовской, но ближе к финалу, особенно после того, как Инга со своей песней стала узнаваемой, городские чиновники решили перестраховаться и переселили нас сюда.

Да, точно, сидел с нами за одним столом, как же я мог забыть! Курил трубку, и на терпкий запах его медового табака, а также на серьгу в ухе кадрились все барышни, оказавшиеся в пределах досягаемости. А часы? Когда этот ферзь снял куртку, аккуратно повесил на спинку стула, остался в тенниске, и мы сразу засекли его невиданный закордонный котел.

Семен, как бы между прочим, поинтересовался: «Часы, смотрю, у вас, понятно, Швейцария?». — «А, это, — небрежно, чуть с ленцой выставил руку напоказ. — Вы, конечно, слыхали, есть такая фирма «Орис»? Так вот, к 50-летию Второй мировой войны они выпустили специальные новаторские часы пилота — всего 1945 экземпляров. Здесь в чем фишка? Дополнительная головка у них, видите, расположена вертикально. Впервые аналогичное решение, если помните, применено в часах, расположенных в пилотской кабине. Благодаря чему можно наблюдать сразу три временных пояса... Да, вот на задней крышке, — он ловко снял часы на серебряном металлическом браслете, — гравировка специальная: голубь мира над самолетом-истребителем символизирует окончание войны».

«Интересно, где такие выдают? И всем ли?» — присвистнул кто-то. «Ждут вас, как же, спать надо меньше, все давно разобрали!» — нервно и как-то неестественно хохотнула Инга. Меня как перемкнуло: посмотрел на нее и почти физически ощутил, как что-то оборвалось внутри. Она ответила лучистым, полным восхищения и гордости взглядом: мол, видел, какое чудо! Наш человек!

Ненавидел это ее обезьянье преклонение перед всем ярким, внешне броским, сверкающим на солнце, пусть даже будут простые стеклышки, бижутерия или стеклянные бусы. Казалось, только пальчиком помани, издали покажи любые колониальные товары — и она, как дикарка, не устоит перед шмоткой, столом с валютной жрачкой, импортными сигаретами, бутылкой заграничного вина. И изумленно-беспомощный взгляд: ах, трубка, ах, часики, ах, ферзь! Про себя называл этот ее взгляд «раденька, що дурненька!».

«Видал его шузы? — глаза у нее вылезли из орбит. — И такой умный. А запах! Я давно тебе говорила: перейди, пожалуйста, на трубку. Так престижно, и табак, и запах... А сережка в ухе — правда, симпатичная? Знаешь, откуда у него? Ходил под парусом на край света, натурально, мыс Горн, это за островом Огненная Земля. Ну, чего ты ржешь? Там в самом деле в паспорт ставят отметку: «Конец света»! Ага, на английском! А тем, кто успешно обошел мыс Горн, где встречаются два океана и круглый год ветер безумствует, в левое ухо вдевают серьгу. Ты напрасно смеешься, не в косметическом салоне ухо прокололи, бери выше!».

«Я подумал было, обычный педик, — вырвалось у меня. — Ты с ним уже спала?». Спросил со зла, накатившего вдруг мутной волной, величиной с пятиэтажный хрущевский дом, захлестнувшего с головой ни с того ни с сего. Почему — ни с того ни с сего? Как раз с Ингой я про себя многое понял, и одно из главных открытий — что жутко ревнивый, на грани патологии. Захотелось вот так сразу — наотмашь, изо всей силы приложить, чтобы в стенку впечаталась, чтобы голова дернулась беспомощно назад и с глухим стуком.


«Хоч i руськоязичний, а видно зразу — порядна людина!»

Вспомнил, как подвела его: «Познакомься, ВолодИнька. Юрик Шелест, аспирант из Львова». Я выдавил улыбку: «Фамилия известная. Из каких Шелестов будете?». — «Если подразумеваете Петра Ефимовича, то нет. У нас свой старинный род, тоже, кстати, казацкий, ведет родословную из XVII века, за порогами от Катерины скрывались. То, что мне удалось восстановить. Я же по специальности историк».

Я не удержался от колкости: «Наука, смотрю, много денег приносит?». Но ферзя этим не проймешь: «Как бы не так! Каждый раз думаю: типа, на фиг она мне нужна, но и бросить как бы жалко, диссертация на выходе. Но, други мои, так тошно — подхалимничать на кафедре, подличать, угождать. Иногда спрашиваешь себя: ради чего лгать, мараться? Наука там даже не ночевала, ни одной светлой личности, бессмыслие полнейшее, натюрель!».

Здесь Семен вовремя перевел разговор: «Инга говорила, вы еще чем-то занимаетесь, за границу ездите»...

«Наша фирма выполняет некоторые заказы израильских партнеров... Возни — врагу не пожелаешь. Почему ввязался: книгу хочу выпустить — обошел все Карпаты, много накопилось о движении опричников Олексы Довбуша. Слыхали, конечно?». И обернулся ко мне: «А у вас есть сборник? Презентуете?». — «Пока нет, — дернулся я. — Мы так, по памяти!». — «Ну что вы, ребята! — хмыкнул ферзь. — Это не по-современному! Я слышал некоторые ваши вещи, очень неплохо, пора бы о книжке подумать».

«Давно ему твержу, так он упрямый, ты даже не представляешь!» — Инга обиженно закусила губу. Так, они уже на ты. Ну-ну. «Мы завтра с Юриком идем к одному профессору в гости. Не хочешь с нами?». Отказался, конечно. Чего там делать, у этого профессора, слушать их «вумные» разговоры о лемках и бойках, трипольской культуре? «Спасибо, у меня репетиция в пять... Что касается науки, то Инга у нас, знаете, какая грамотная, на любую тему разговор поддержит». И этот ферзь неожиданно ответил, засмеявшись одними губами, отведя глаза в сторону, чтобы наши взгляды не встретились: «Знаю».

Что-то снова кольнуло неприятно слева, под сердцем. Когда вернулся в номер, сразу ударил в нос этот дурманящий терпкий запах его табака. Значит, они тут совсем недавно были. Два стакана на журнальном столике, раскрытая коробка конфет «Птичье молоко», одна конфета, надкушенная, на салфетке так и осталась, надпитая бутылка «Белого аиста», популярного в Черновцах молдавского коньяка, «контрабасом» сюда прут из Кишинева. И подозрительно аккуратно застланная постель.

Точно помню: шли на завтрак, одеялом прикрыл, для вида. Инге все некогда, проспали, марафет наводила, лицом к окну, смотрелась в маленькое свое зеркальце, кисточками орудовала. Теперь же не только одеяло, но и покрывало аккуратно заправлено, подушки «конвертом». Может, горничная? Подумал-подумал и резко дернул на себя покрывало. Что ж, следы чужой любви налицо. Не только налицо, но и на лице ее — счастливом и довольном. И голос, гортанный, уверенный в себе, немного умиротворенный, воркующий, какой бывает после того, как мы хорошо и качественно позанимаемся любовью.

«Гей, козаки! Наливайте ж! Куди ллєш, пся крев? Беззубову налийте! Нехай тоста вшкварить! Вiн теж постраждав вiд цензорської сваволi!». «Простите, уважаемые! Не ослышался? Среди вас присутствует поэт и самодеятельный композитор Владимир Беззубов?».— «Вам нашо, дядю?». — «Ось вiн сидить, хiба не бачиш?». И уже ко мне: «Дорогой вы мой! Вот это поступок! Партбилет сжечь! Прошу вас, если можно, автограф на память»...

«Тарасе! Ти зрозумiв, з ким за одним столом сидимо? З ким горiлку п’ємо!». — «Друзi, я це давно знаю! Просимо, пане Володимире!». Но я не смог себя заставить: «Да вы не обращайте на меня внимания. Голова раскалывается после вчерашнего. За нас давайте выпьем, за фестиваль. Пусть лучше Семен... Кто не знает — он у нас в Киеве главный по бардовской песне, президент КСП, его гэбисты по лесам вылавливали, когда мы в пионерских галстуках бегали. Настоящий, можно сказать, подвижник. Еще когда Розенбаум в подполье мыкался, он его от ментов у себя в квартире, на Оболони, прятал. Это про него песню сочинил Баум: «Скажи мне, Сэмэн...», и «Гоп-стоп», там тоже Сэмэн»...

«И не только на квартире, — оживился мой приятель. — Когда обложили дальше некуда, мы с ребятами на Труханов его увезли, на Довбычку. Ночевали в шалаше из веток, благо лето на дворе. Вечером — ушица, костерок, гитара — благословенные времена! Там одна девчонка была, Яковлевичу нравилась. Он про нее песню сочинил: «Зойка», слыхали, конечно?». — «Справдi? — ахнула аудитория. — Боже, з якими людьми випала честь! А так i не скажеш, скромний з виду, нiколи б не подумав»...

Семен порозовел от удовольствия: «Ребята, можно я на русском языке?». — «Давай, брате! Хоч i руськоязичний, а видно зразу — порядна людина! Ти, часом, не з Захiдної?». — «Киевлянин! Потомственный, с Подола, на Игоревской улице родился и вырос, в самом сердце Киева. Друзья, мои! Что я хочу сказать? В жизни у меня, вы понимаете, не так много вещей, которыми можно гордиться. Одна из них — самодеятельная песня. И как бы нас ни прижимали, все равно прорвемся. Я — счастливый человек, дожил до сегодняшнего дня, до нашего фестиваля. Когда такое возможно было? Уже и не верили. Наш КСП в Киеве разгромили, вы знаете, фельетон в «Правде Украины» читали — «Барды из подворотни». Но мы все равно, как трава сквозь асфальт, просочились. Теперь хочу вас и всех нас покритиковать. Я, например, не одобряю, что Беззубов, Жданенко, и вы, Тарас, — извините, говорю, что думаю, — не залитованные песни исполнили.

Только поймите правильно: песни классные, но скандал какой! Сразу все враги повыползали, им только повод и нужен: мол, кто разрешил, где утверждали и тэдэ, и тэпэ. Мне Юра Соколов, который этот фестиваль выстрадал, вчера ночью встречались, говорит, их в Киеве собирают по приезде, в ЦК партии. Матку будут вырывать, чтобы больше никогда не собирались. Кому, скажите, от этого польза будет? Я за то, чтобы свободу у них отвоевывать постепенно, шаг за шагом, без лишнего шума... Но будем оптимистами и не расслабляемся в то же время! Поэтому за фестиваль, который подарил столько хороших песен и имен, стал нашим лучом света!». — «Гей, будьмо, хлопи!». — «Будьмо! Гей!».

Интересно, она ему с презервативом давала? Терпеть не может резинок. Когда-то первый раз, когда достал пачку импортных, с таким трудом добытых, такой вой подняла: «Я тебя не пущу с этой гадостью!». Посмотрим, что ты вечером запоешь, как меня сегодня принимать будешь!


«Хочешь стать знаменитым? Ругай почем зря компартию»

Ночевать впервые за наши три года не пришла. Перезвонила: «Мы с Юриком на даче у профессора, 40 километров, мужики напились, некому везти назад. Пожалуйста, не переживай, буду утром, к завтраку».

Хорошо знал ее эту привычку — когда мешал кто посторонний или по телефону не вовремя звонил, перебивал нам весь кайф, Инга тараторила в трубку, как из пулемета. Быстро, еще быстрее, лишь бы отвязались, исчезли, провалились в тартарары. «На фиг нам телефон этот дурацкий, выруби его к едреней фене, сил больше никаких, обнаглели, ночью трезвонят, иди сюда скорее...». И в постель, стремглав — то ли нырком, то ли прыжком с подскоком, как пловчихи на соревновании в бассейн сигают. Зато потом — никуда не спешила, любила, когда «с чувством, с толком, с расстановкой».

Как-то сказала: «Пожалуйста, изменяй сколько хочешь, я же не против. Но сначала все, что мне нужно, со мной сделай. Все! Что!! Мне!!! Нужно! Останутся силы, желание — пожалуйста, я не держу». Ага, какая умная. После — ни на кого смотреть не хочется. Пустой, как семечка, до последней капельки выпитый, выжатый, казалось, вообще никогда ничего не захочется. Но как она умела быстро восстанавливать! И следующий раз наступал, как ни странно, очень быстро, часто еще до обеда, а уж вечером — строго обязательно. Переживал: казалось, ей все мало, она всегда хочет. Так и было, между прочим.

Конечно, тот ферзь для нее — находка. Яке їхало, таке й здибало! Он мою Ингу в два счета обкрутил. Да днем с огнем не сыщешь более подверженную чужому влиянию и впечатлительную до патологии. Идеальный клиент для секты нетрадиционных религий — легко, без напряга поддается внушению. Отсюда и влюбчивость повышенная, в момент готова мчаться по первому зову хоть на край света. Немудрено, что этот Юрик ее как ниточкой к себе привязал с первой встречи, и она за ним собачкой послушной, в рот ему заглядывала. Вот и вся китайская философия.

Не вернулась, конечно, ни утром, ни днем, ни вечером. «Где это Инга наша, целый день ее не видел сегодня?» — спросил Семен. Я пожал плечами: «Мы с ней разбежались. Не придет она». — «Шутишь?». — «Да нет. К этому ферзю сбежала, местному, что при часах и трубку курит.

Ночью, в одиночестве, когда понял мозгами своими куриными, что не придет, и сочинил «Прощание с Компартией». В холодильнике нашел бутылку вина, случайно уцелевшую, кислючего — скулы сводило, до оскомины. Молдавский «Рислинг», «контрабасом» из Румынии, ничего, пошел за милую душу.

Пил вино, мурлыкал стихи, потом гитару взял, проверить мелодию, второпях записывал на обратной стороне гостиничного буклета: «Приїжджайте, люди добрi, в Чернiвцi!», что в каждом номере валяется. Между строчками слов песни «Край, мiй рiдний край!», которую Соня Ротару полюбляет. Используя пробелы, записывал свои слова. А что делать? Была еще туалетная бумага, но так низко опускаться не хотелось. Да и пригодиться могла. К утру — бац! — готово! И песня, и дешевый трюк с партбилетом — только чтобы обратила внимание, чтобы оглянулась, поняла, кого потеряла. Отсюда — и минор.

Получилось как бы не «Прощание с Компартией», а прощание с Ингой Потехиной. Может, потому и успех? Брось, ВолодИнька, себя хоть не обманывай! Какой успех? Конъюнктура! Время такое! Хочешь стать знаменитым? Ругай почем зря компартию, проклинай систему — и будешь в фаворе.

...Хватило же у нее наглости прийти на концерт с ферзем: сидели в 10 ряду, служебном, почти рядом с Семеном, и, кажется, за руки держались. На одних морально-волевых исполнил без запинки, даже в бумажку не подглядывал. Хороший вечер, редкий, все удалось! Прислала записку: «Я тебя Л.!» с сердцем, пронзенным стрелой, и каплями стекающей крови. Даже не посмотрел в их сторону, много чести!


«Хоть зубы почистил, когда жрать нечего»

Ночью позвонила в номер: «Зачем изменил программу? Тебя сняли со стадиона, ты хоть знаешь?». — «При чем здесь ты? Это тебя не должно касаться! Где твой Гарик?». — «Кто? Юрик, может? Ты хотел сказать...». — «Мне по барабану. Юрик-Гарик. Минет ему делаешь? — «Идиот! Скотина безмозглая! Это ты все испортил, ты!» — и трубку хрясь!

Ненормальная! Напилась, наверное. Или накурилась. А он, похоже, этот ферзь, травку покуривает. Ее голубая мечта. Сколько раз предлагала: «В жизни надо все попробовать»! В сексе, по крайней мере, она испытала все и даже больше. И теперь потянуло попробовать наркоту. Но не сама, конечно, одна ничего не делала. Женщина до мозга костей, без мужчины из дому на улицу не выходила. Что за интерес — курить одной? Не тот кайф! С любимым человеком — другое дело. Почти уговорила — на ее день рождения, 7 июля, тридцатник как раз, юбилей, который женщины так ненавидят. Решили: закроются на целый день в квартире, накупят еды, выпивки, занавесят шторы, будут любить друг друга и курить, курить! С другим только спутником.

С такими мыслями и сон приснился под стать: будто превратился в большого и неуклюжего осьминога. Где-то читал, как они размножаются — одна из восьми конечностей, преобразованная в копулятивный орган, когда приходит время, отрывается от туловища и пускается в самостоятельное плавание в поисках самки. Найдя подходящий объект, спаривается — конечно, без участия хозяина. Сам осьминог, лишенный не только радостей жизни, но и мужского достоинства, умирает. И вот я, осьминог, выбрасываю свою конечность, которая превращается в накачанного, демонстрирующего на пляже свои бицепсы и трицепсы, довольного собой мачо в красивых кожаных плавках. «Что смотришь, Беззубов? У меня на трусы сертификат есть!» — и вынимает из потайного карманчика «пистона» лилового цвета презерватив с усиками. Получается, что этот доморощенный Геракл — не кто иной, как Юрик, который отбил у меня любимую.

И утром — Семен за завтраком: «Слушай, Зуб, твоя краля звонила, с утра пораньше. Слова песни про компартию просила. Представляешь?». — «Что ты ответил?». — «Откуда у меня? Проси у автора. Понял, да?»... — «Честно говоря, не очень. Зачем они ей?». — «Вот и я о том. Может, она у тебя дятел: стук-стук-стук?».

...Года три спустя — когда жизнь перевернулась, все перемешалось, треснуло по швам, вылупилась незалежна Україна, чему все вокруг обрадовались так, будто только об этом и мечтали всю жизнь, я перебивался случайными заработками, бедствовал, как-то пытался приспосабливаться, подстроиться под новую жизнь, позвонил Семен. Он мелькал в шоу-бизнесе, оседлал, как сам говорил, «нупу» — новую украинскую попсу. Обещал подтянуть при случае, «пока же, извини, старик, ты — неформат, но скоро все наладится, мы с тобой пофестивалим, как в молодости, помнишь?».

А тут с ходу спросил: «Телевизор смотришь сейчас?». — «Да нет его у меня, на фиг надо!» — скривился я. Снимал, как всегда, комнату, полулегально, соседи два раза милицию приводили, паспорт куда-то задевался, посеял по пьянке, что ли?

«А у соседей? Можешь включить УТ-1, новости?» — не унимался Семен. «На контрах со всеми здесь. Не могу. А что там?». — «Только что передали: кралю твою, Ингу Потехину, что в Черновцы с нами ездила, назначили главой пресс-центра СБУ». Я хмыкнул: «Ну, да... Может, однофамилица?». — «Нет, фотку ее показали! Теперь — понятно, да?». — «Что именно?».— «А то, что на такую должность за здорово живешь, так просто не назначают. Значит, и тогда она закладывала. Помнишь, я тебя в Черновцах спрашивал? И в КСП, значит, стучала, сучка». — «Не может быть!». — «Позвони по старой дружбе, спроси», — рыкнул Семен...

И так мне лажово стало, честное слово. С вечера полбутылки «беленькой» оставалось, хлобыстнул залпом натощак. Как шутили в студенческие годы: хоть зубы почистил, когда жрать нечего. Мне-то что чистить? Я же Беззубов. Выходит, она нами, как мальчиками крутила, — и в Киеве, и в Черновцах на фестивале. Это с ее подачи вербовал меня этот Иван Иваныч — он же Костогрыз из параллельного «Б» класса, в сексоты звал. Я же ей, мудак с солеными ушами, все как на духу рассказывал, делился, совета спрашивал. А она им в точности все передавала, может, записывала меня даже. То-то хохоту!

Не в том дело — подумаешь, с работы турнули, волчий билет везде, куда ни сунься — плевать, в общем-то, с высокой колокольни! Страшно другое: думал, живу свободно, как считаю нужным, на самом деле — все сплошной фальшак! И чувства наши, и постель, и что вместе почти четыре года, думал — не просто так, а все-то, оказывается, ненастоящее, целлулоидное.

Для нее наша любовь — обычная очередная «спецоперация» на карьерном пути. Никаких чувств и сантиментов, лишь голый расчет, а сопли-вопли, как она называла наши отношения («когда у нас с тобой все эти сопли-вопли начались...»), были для дела нужны, для прикрытия. Брак для вида, как пишут в анкетах на порносайтах проститутки. Чтобы через меня поближе к интересующим «объектам» подобраться. И когда кончала со мной на диване — не от полноты чувств, не от горячей любви и, конечно, не потому, что я такой половой гигант, — звезду на погоны зарабатывала своей писькой, а я при ней за лоха был. Как Семен говорит: «Понял теперь, да?». Понял, но поезд ушел, не видно даже контуров его, мимо нас растаял, как в тумане...
бульвар №17 (209) 28 апреля 2009
ВЛАДИМИР КУЛЕБА: «Я ВЛЮБЛЕН В СТАРЫЙ РОМАНТИЧЕСКИЙ ФУТБОЛ, КОГДА НА РЯДОВЫЕ МАТЧИ «ДИНАМО» ХОДИЛО ПО 70 ТЫСЯЧ БОЛЕЛЬЩИКОВ»

ВЛАДИМИР КУЛЕБА: «Я ВЛЮБЛЕН В СТАРЫЙ РОМАНТИЧЕСКИЙ ФУТБОЛ, КОГДА НА РЯДОВЫЕ МАТЧИ «ДИНАМО» ХОДИЛО ПО 70 ТЫСЯЧ БОЛЕЛЬЩИКОВ»

СПОРТ   ИЗ ПЕРВЫХ УСТ   ВЛАДИМИР КУЛЕБА: «Я ВЛЮБЛЕН В СТАРЫЙ РОМАНТИЧЕСКИЙ ФУТБОЛ, КОГДА НА РЯДОВЫЕ МАТЧИ «ДИНАМО» ХОДИЛО ПО 70 ТЫСЯЧ БОЛЕЛЬЩИКОВ»   Известный украинский журналист готовит  к выпуску книгу «Евро--1960–2012: как это было?»   Ольга ГУРИНА   «ФАКТЫ»   Владимира Кулебу знают не просто как талантливого украинского журналиста, но и как автора двух книг, посвященных футболу – «Футбол на Бессарабские ворота» и «60 новел київського футболу».  Любовь к футболу  у Владимира Юрьевича с детства. Совсем скоро свет увидит новое издание, подготовленное Кулебой, «Евро--1960–2012: как это было?».   - Я влюблен в тот старый добрый романтичный и самобытный  футбол, когда на рядовые матчи с участием «Динамо» собиралось 60–70 тысяч болельщиков, а на игры с московскими клубами, тбилисским «Динамо» - и сто тысяч, -- рассказывает Владимир Кулеба. - Поэтому сейчас, когда вижу, как через электронные турникеты на стадионе «Динамо» проходят редкие болельщики,  сердце обливается кровью.   - Как возникла идея написания новой книги?   - Девять лет назад я написал и издал две книги - «Футбол на Бессарабские ворота» и «60 новел київського футболу» - от Идзковского до Шевченко. Футбол тех лет для людей моего поколения был единственной отдушиной. Захотелось хоть как-то отдать долг людям, которые устраивали нам праздник.       Когда писал свои первые книги, собрал коллекцию фото, календарей-справочников,  мемуаров. Начал все это систематизировать. Постепенно оформился замысел: воссоздать историю чемпионатов Европы – всех 13-ти. Как раз в Укринформе создавался информационный центр «Евро-2012 – Украина».  Договорились, что я буду насыщать сайт историко-статистическими материалами, из которых в перспективе может получиться книга. Так оно и вышло.   Моя новая книга - история чемпионатов Европы, сдобренная  солидной порцией статистики: составы команд, все матчи, голы, пенальти, судьи, количество зрителей. Но главное, конечно, не только результаты и технические протоколы, а  дух, атмосфера каждого турнира: от первого, состоявшегося во Франции 49 лет назад, когда не было  ни  телерепортажей, ни цветных слайдов, до прошлогоднего, когда  нынешнее поколение болельщиков имело возможность  наблюдать матчи по интернету в режиме он-лайн. Отдельный раздел  посвящен подготовке Украины и Польши – впервые в истории принято решение провести второй по значимости  футбольный турнир на планете в странах Восточной Европы.   По мере продвижения работы, стали откладываться  сюжеты, которые не очень вписывались в формат. Это своеобразное переплетение судеб и характеров, неожиданные повороты, действия и поступки известных футболистов и тех, чьи имена не вошли в историю. Постепенно количество таких эпизодов накапливалось, возникла журналистская потребность поделиться.  Пересказал главному редактору «ФАКТОВ» Александру Швецу несколько сюжетов. Он —   болельщик со стажем, неравнодушный, творческий человек -  понял с полуслова, дал несколько профессиональных советов.    Все эти истории объединены одной идеей: футбол больше, чем игра, и справедливее, чем жизнь. Надеюсь, они будут интересны не только любителям футбола, но и всем читателям газеты.   - Чья судьба вас больше всего поразила?   - Наверное, полузащитника сборной Дании Кима Вильфорта, маленькая дочь  которого страдала от лейкемии, а он после каждого матча совершал перелеты из расположения сборной  и обратно. Вообще – удивительная история: Дания, в последний момент включенная вместо Югославии на Евро-1992, неожиданно выиграла турнир, победив Германию в финале. И, кстати, именно  Вильфорт забил второй, снявший все вопросы,  гол. В его честь назван стадион в Брондбю. Но дочка, к сожалению, вскоре после финального матча умерла...  
2009-11-24
примост-кулеба

примост-кулеба

Анонс

Книга молодого писателя Валерия Примоста - это плод его личного опыта и мучительных раздумий. Она повествует о жизни солдата в Забайкальском военном округе серединиы восьмидесятых, о давящем человеческие судьбы армейском механизме. Это обнаженный до крика рассказ о том, чего не может быть между людьми, о том, какая хрупкая грань отделяет человека от нечеловека, от человека, превратившегося в одноклеточное либо в хищного зверя.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Так уж случилось, что автора этой книги я знаю с самой его юности. И помню фразу, которой он выразил свое первое впечатление от армии, увидев ее «начало» на сборном пункте около Дарницкого вокзала в Киеве, где был плац, и казармы, и совсем отличная от вчерашней жизнь. Теперь я думаю, что судьба не случайно подарила ему тогда еще глоток свободы, отпустив его вместе с некоторыми другими, уже собравшимися «с вещами», еще на недельку домой. Переступив порог моею дома, он весело сказал: «Каша дробь шестнадцать: переворачиваешь тарелку - каша не вываливается».
А потом стало известно, что он попал в Забайкалье и что там невыносимо тяжело (но разве мог кто-нибудь представить, что ТАК тяжело!). А потом он вернулся. Он был совсем другой. Даже внешне. Не знаю почему, но я никогда не расспрашивала о его армейской жизни...
Потом появились «730 дней в сапогах, или Жизнь пауков в банке». К тому времени Валерий был студентом факультета журналистики Киевскою университета, не обратить внимания на которого было нельзя. Он учился и у меня в группе и когда приходил на занятия, внимание всей группы переключалось на него. Его склоняли и спрягали в деканате, ставя ему в вину «неординарный» внешний вид, и пропуски, и... А в нем в это время, вдали от посторонних глаз, шла глубокая внутренняя работа. Он начал писать. Я поняла это, прочитав в рукописи «730 дней в сапогах».
Естественно, в 1990 году напечатать даже отрывки из нее было трудно, почти невозможно. Первым отважился на это редактор газеты «Комсомольское знамя» (ныне - «Независимость») Владимир Кулеба, которому в результате вместе с автором пришлось общаться с... Военной прокуратурой. Разумеется, не для того, чтобы услышать слова благодарности за своеобразное исследование армейского механизма, давящею человеческие жизни, за прямые указания на факты, которые можно было квалифицировать как преступления. Нет, прокуратура пеклась о «мести мундира».
Но Валерий Примост должен был сказать все. И вот перед нами книга, которую открывают «730 дней в сапогах», - не только потому, что написаны первыми, но и потому, что представляют вобой как бы план-проспект последующих повестей, конспективно, тезисно намечая будущие сюжетные линии, называя отдельные факты и явления, которые получат новое, художественное осмысление позднее. Кстати сказать, тогда же, в девяностом, фрагменты из «730 дней в сапогах» опубликовали два журнала - украинский молодежный «Ранок» и «Юность». Передавали их и русские службы радио «Свобода» и «Би-Би-Си».
1 | 2 | 3  »