Главная
Карта сайта
Написать письмо
Админ
 МОЙ БЛОГ
...И немного ГКЧП (отрывок из романа)

ВиктОр

  Какая жара стояла в том августе в Крыму! В тени, говорили, до сорока! Весь день накануне, 18-го, я добирался в Киев. Сначала знаменитым троллейбусным маршрутом из Ялты до Симферополя, потом самым поздним, последним рейсом «Аэрофлота», других компаний тогда не существовало, - в Киев. Как обычно бывает, когда прилетаешь поздно ночью? В багажном отделении, понятное дело, – хоть шаром покат, пустынно, голо и тихо. Привычно размышляешь: зачем так быстро лететь, чтобы теперь битый час торчать в этом гадюшнике, ожидая багаж? Наконец появляется какой-то пьяный дядя Вася и не очень членораздельно вещает, что никого из грузчиков нет, разошлись по домам, потому как целый день работали. И чтобы было быстрее, надо идти к самолету и помогать грузить чемоданы на тележку. А ее-то он сам повезет, так что радуйтесь и молитесь на дядю Васю! При этом издает такой выхлоп, сразу понимаешь, что закуски было мало. Конечно, все пассажиры давно в курсе, что наш, киевский сервис никогда не бывает навязчивым. В том смысле, если не хочешь, – иди на фиг и не трынди! Так что добрался домой где-то часа только в два. А в семь утра раздался звонок с работы – мол, включай телек и в темпе собирайся, в восемь тридцать совещание у шефа, явка обязательна!- Так я же в отпуске, мне только завтра выходить, последний день законный!- Эх, Виктор Юрьевич, Виктор Юрьевич, сразу видно, человек хорошо отдохнул и многое пропустил. Вы балет «Лебединое озеро» помните? Если смутно, есть возможность освежить в памяти, его сейчас по всем каналам крутят. Не стану описывать приключения того суматошного дня, 19 августа 1991 года, он и сейчас у многих в памяти. Вообще странно: столько лет прошло, событий, власть не один раз переменилась, а не выветривается, остается в памяти. Как у меня, например. Хотя у нас в учреждении, если честно, ничего сногсшибательного не происходило. Чтобы убить время и дождаться хоть каких-нибудь – не то что внятных, - любых инструкций из Москвы, – руководство проводило бесконечные совещания ни о чем, и, как выразился мой шеф, дебаты о тумане. По части метких афористических высказываний ему нет равных во всем министерстве. В каждом отделе дежурные, специально подобранные, из числа толковых сотрудников, сидели на телефонах, даже на обед не ходили – такие вот неудобства! Где-то во второй половине дня раздался звонок по городскому телефону, к аппарату которого у меня подключен автоответчик. Надо сказать, что в тот день из города звонили беспрерывно. На совещании у шефа было оговорено, что на обычные звонки по городской связи мы не реагируем, общаемся и отвечаем только по правительственной. И я на этот звонок не обратил бы внимания, потому как только закончил разговор по «сотке» с вице-премьером, получил ряд указаний, которые надлежало сейчас же «спустить» в низы, по месту их исполнения. Но звонившая женщина, что-то невнятно бубнившая в трубку осипшим голосом, вдруг перешла на речитатив, так что невольно прислушался:  « Нас осталось мало, мы да наша боль!Нас немного, а врагов немало,Живы мы покуда, фронтовая голь –А погибнем – райская дорога!До-ро- га!!! До-ро-га!!!»   Ошибиться невозможно: так могла петь только одна девушка, та самая, с которой мы так славно гудели когда-то в Москве. С ней, с ней одной и больше ни с кем, ассоциировалась эта песенка Окуджавы. С пропитой, прокуренной, гулящей направо и налево девкой, с которой когда-то давно, совсем в другой жизни, когда мы были почти на десять лет моложе и глупее, познакомил однокашник по университету, занимавшийся тогда в Москве, на Курсах Литинститута. Оказывается, ничего не стерлось и не исчезло бесследно. Стоило только нажать клавишу, и память сразу, моментально выдала: загаженный, весь в табачном дыму «красный уголок», убитый щербатый стол, весь в пепле, «бычках» и объедках, изувеченные консервные банки из-под килек в томате и сардин атлантических, от которых тошнотворно попахивало. И эта телка, с фигурой балерины, совершенно голая, танцует на столе, грациозно отбрасывая ножкой попадающиеся на пути стаканы, банки и пустые бутылки. Портреты членов политбюро с проколотыми дырками-глазами и калининскими бородками, дорисованные шариковыми ручками, бюст Ленина – лицом к стене, в растерзанной кепке, козырьком назад. Мой телячий восторг от неожиданно увиденного стриптиза на столе, пьяный треп по поводу польской «Солидарности», нестройный, но искренний, со слезой, хор орущий пьяными голосами: «Мы связаны, поляки, давно одной судьбою…» Ее подруга-казашка, какое-то странное имя, я тогда давно и безнадежно торчал от барышень восточного типа, и как у нас все склеилось путем, и мы со Товарищем всю ночь имели их на узеньких, скрипящих койках, в маленькой комнате общежития, и это было только начало бесшабашного разгуляева, после которого едва ноги унесли. Мелькнул угол типично московской харчевни, в самом центре, пиво с раками, пьянь, и как нас там били, и вытрезвитель... Повезло еще, что так хорошо и сравнительно тихо все обошлось. Неровен час, серьезными неприятностями могло обернуться, вплоть до исключения из партии, крушения надежд, карьеры… С тех пор я много раз бывал в Москве. Но ни разу – чтобы так. Все по-деловому, в спешке, в цейтноте, бумажно-протокольной суете. Если и приходилось распивать – только бутылочку, непременно с нужными людьми, как водится, во имя будущих контактов, как принято в Москве. И «люкс» в посольской гостинице - в те годы еще посольством и не пахло, функционировало постоянное представительство Украины в Москве. В самом центре, на Станкевича, машина с водителем, «мое почтение, Виктор Юрьевич, прошу вас…». По странному совпадению - почти напротив гостиницы, в которой останавливался тогда, в первый приезд, но так ни разу, благодаря Товарищу и подругам его, даже не переночевал, за что позорно был выселен за нарушение внутреннего распорядка. Поразмыслив немного, снял трубку:- Алло! Слушаю вас.- Это ВиктОр?Так они меня тогда называли, ВиктОр, с ударением на последнем слоге.- Я слушаю вас.- ВиктОр, это правда - ты? А то мне достаточно надоел твой металлический голос.(Имелась ввиду автоматическая запись на автоответчике).-Да, я.- Слава Богу! Это – Лейла, подруга «Маркитанки», с которой ты спал когда-то в Москве, в общаге на Добролюбова. Помнишь?Да, точно! Ее подружку звали Лейла. И спали мы с ними тогда по очереди. С Лейлой, кажется, даже раньше, в первую же ночь! «Маркитанка» же пела эту песню, вот и спутал. Что значит пела - орала дурным голосом!- Здравствуйте! Хорошо вас помню, Лейла. Как вы раздобыли мой телефон?- Делов-то! ВиктОр, я сейчас в Киеве, в командировке. Завтра отъезжаю. Ты не хотел бы увидеться?Неслабое предложение. И очень даже своевременное. Особенно, если учесть, какой сегодня день. Представляешь, послать все к едреней фене, взять хорошую выпивку и фланировать у всех на глазах по Крещатику, под ручку с этой Лейлой. Когда тебя здесь каждая собака знает, то-то смеху будет! Вообще-то, встретиться тет-а-тет не мешало бы, и приударить, вспомнить, так сказать, молодость, все былое… - Я, к сожалению, сейчас немного занят… Разве что вечером. Да и то – проблематично.- Эх, ты! Нехорошо забывать старых друзей. Тогда скажи, пожалуйста, телефон Товарища…В это время в кабинет как раз вошла моя секретарша с какими-то факсами и сразу, как по команде, требовательно зазвонили оба правительственных телефона.- А вам есть куда позвонить? Прошу прощения, не могу больше говорить. Продиктуйте свой номер, будьте добры.- Ишь, какой занятОй! Ты что, премьер-министром работаешь? Записывай, только часов в семь вечера звони, я сейчас уезжаю на экскурсию! А что? Если и дальше, до самого вечера, так и будет тянуться резина, ничего определенного, - дома можно будет сказать, что занят на работе. Нехилый может нарисоваться вариант. Совсем нехилый! Вот именно, в гостиничном номере с ней только и можно встречаться, чтобы подальше от глаз, и обязательно предохраняться! Если нормально сохранилась, не подурнела и не спилась-скурвилась совсем. Эти восточные красавицы, как известно, рано расцветают и столь же быстро увядают, осыпаются. Да и рядом совсем – гостиница «Москва», сколько раз бывать приходилось. В том числе, и по этим делам тоже. Когда спросила о Товарище, зашла секретарша, зазвонили телефоны, что я мог ответить? Ладно, доживем до вечера, там поглядим.На работе в тот достопамятный день колготились почти до восьми вечера. В Москве никак не могли определиться, наши местные руководители попрятались, как мыши в норы, и сидели тихо-тихо, не высовываясь. После четырех пришел циркуляр о необходимости качественно и в срок убрать урожай. Нет, какую же в самом деле фантазию надо иметь, чтобы додуматься! Пусть хорошенько запомнят: мы тоже не лыком шиты! - Не расстраивайся. Сам знаешь: если утром хорошо, значит – выпил плохо. Если выпил хорошо, значит утром – плохо! - сказал шеф, пожимая на прощание руку. – Так что не засиживайся, завтра, чувствую, завтра денек будет тот еще! Я – человек дисциплинированный, слинял через пятнадцать минут после начальника, предварительно позвонив сначала Лейле в гостиницу, а потом, удостоверившись, что она ждет, домой. В гастрономе, что напротив, купил бутылку коньяка, шампанское, коробку конфет и триста граммов украинского сыра. В машине почувствовал, как устал за день. «Ничего, самое время расслабиться! Только недолго…»- Цветы купить не догадался, ВиктОр? – Лейла встретила меня с таким видом, будто я ей чем-то обязан.«Знал бы, вообще не приходил бы. И так много чести!».Выглядела она неплохо – в обтягивающих джинсах, рубаха по-домашнему завязана впереди узлом, так чтобы видна манящая полоска животика. Что-что, а женский животик – моя слабость. Кого ноги соблазняют, кого – попка, а меня – вид голого животика. Она выставила журнальный столик к самому балкону, сверху, с одиннадцатого этажа, открывался чудесный вид на залитый огнями и августовской зеленью Крещатик. Кресла поставила рядышком, так, чтобы можно было пить коньяк и вдыхать опускавшуюся на город вечернюю прохладу.Лейла все время суетилась, пребывала в движении, так что рассмотрел ее не сразу, да и верхний свет в номере погасила, горел ночник над кроватью. И только когда сели, наши лица оказались рядом, заметил, как она изменилась. Тогда это была пай-девочка с гладким, чуть выпуклым, как у всех казашек, лицом, широкими раскосыми глазами кораллового оттенка, которые мне так нравились. И еще вспомнил: когда она смотрела на меня или смеялась задорно, в уголках загорались голубые точечки-искорки. Сейчас эти глаза смотрели настороженно, сосредоточенно, слишком внимательно, с прищуром, искорок и в помине не было видно, наоборот, что-то неприятное, почти хищное и злобное проглядывается. Я встречаю такие глаза каждый день, проезжая на машине по Крещатику, когда наблюдаю женщин, стоящих в очереди за продуктами. Может быть, у них это и называется опытом? По всему видно, жизнь поистрепала оптимистку и хохотушку, готовую на любые подвиги ради бесшабашной студенческой складчины и гульбы. Ярко так, объемно, со всеми деталями, всплыло то страшное утро - одно из кошмарных воспоминаний жизни. Облупившиеся стены, вытоптанный до самой доски пол, резкий запах карболки и нашатыря, вся грязь и нищета московского заштатного вытрезвителя, наше возбужденное, нетерпеливое, похмельное состояние, и как с замиранием сердца мы ее ждали в то утро, в слабой надежде на спасение, да что - от этого вся жизнь тогда зависела! Лейла пошла в ночь добывать деньги, огромную по тем временам сумму, чтобы нас отмазать. А когда, наконец, вернулась, опоздав, и с порога бросив ненавистные смятые червонцы на стол, у нее был такой нехороший блеск в глазах, такой злобный вид, что мы даже умолкли. Да, точно! Почти как сейчас неприятно щурила глаза – совсем не симпатяга-филологиня, но матерая вокзальная давалка, зарабатывающая ненавистные «трешки» и «пятерки» блядским своим ремеслом. - Да нечего рассказывать! Живу в Калуге, это недалеко от Москвы. Преподаю в техникуме русский язык и литературу. Сборник поэзий выходит осенью в местном издательстве – уже второй. Кстати, Булат Окуджава в Калуге свою первую книжку выпустил, помнишь? Мы там музей создали в его честь. Была замужем, дочка от второго брака, в третий класс пойдет в сентябре. Летом подрабатываю в бюро путешествий, так в Киеве оказалась – группу сюда на экскурсию привезла. Завтра – возвращаемся домой. Дай, думаю, Витьке-Геббельсу нашему позвоню! Смотрю, а он уже не Геббельс совсем! – засмеялась.Еще раньше уловил запашок алкоголя.– Пузцо нарастил, салом, как и всякий хохол, оброс! Харя – здоровая, холеная, настоящий слуга народа! Сам-то как?- Ничего. Служу в одном министерстве, чиновник, как и раньше.Буду тебе рассказывать – где и кем! Тем более, если такую фамильярность терплю. Какой я тебе Геббельс? Шлюшка подзаборная!- Как твоя подруга, Анька-пулеметчица?- Ой, не поверишь! В Америку укатила! Помнишь, мы в вытрезвитель тогда загремели, она с доктором познакомилась…- В смысле, переспала?- Ну да, ну да! Так он ее в Штаты хотел увезти, предложение сделал. Анка уже и английский учить начала.- Так она - с ним? Вот и не верь после этого в судьбу! Ни в одном романе не придумаешь…- Да нет, не получилось у них! И брак зарегистрировали, и квартиру он продал, документы вернули за ее прошлые подвиги. Не знаю, ты в курсе, она на учете стояла, по пятой линии*, политическая. Ты же знаешь, какой у нее язык!- Еще бы, мне-то не знать!- Пошляк! Так вот, его выпустили, а ей – шлагбаум, она совсем удила закусила. Я, говорит, в этой клетке не останусь! Обозлилась, вообразила себе! Поначалу не очень и хотела линять, плакала, все допытывалась, как бы я поступила. А когда Андрей свалил, места не находила: «Все равно уеду! Здесь мне делать нечего!» Представляешь, и уехала!- Каким образом, интересно?- То ли списалась с одним америкосом, то ли где-то познакомилась – мне даже не говорила. Он два раза приезжал, короче, женился, регистрировались в Бауманском ЗАГСе, там все браки с иностранцами записывают. Тоже была история с географией. В Союзе запрет негласный есть – не регистрировать наших девушек с иностранцами, а со Штатниками – тем более! Он посольство подключил, все на ушах стояли! Свадьба в ресторане «Националь» была – не свадьба, ужин скорее. Я – как свидетельница, мама ее, отец к тому времени умер, и он с другом своим, свидетелем. Меня потом какое-то время таскали. Допытывались: мол, кто да что? А я почем знаю!- Пишет, адресок есть?- А тебе зачем? Письмецо сварганить? - Да нет, я в Штаты иногда по работе езжу, увиделись бы…- Нет адресочка! Ты – все такой же! Тебе и тогда одной меня было мало, к ней сбежал! А Товарищ, кстати, как поживает?- Да как тебе сказать… Нет больше Товарища. Умер в начале июня, скоропостижно.- Ты че?! Правда, что ли?- Ну. - Когда это случилось? Как?Что ответить? Последние годы мы с ним не были ни дружны, ни близки, практически не виделись. Сошел на обочину - талант куда-то запропастился, ушел, как в песок. С писаниной – сплошной облом. Грезил какой-то драмой в стихах, которая все перевернет, «такая вещь будет, милые мои, новое слово, в традициях Брехта, но гораздо, гораздо!» Перебивался скетчами к детским праздникам, репризами, куплетами на чьи-то бенефисы. Даже тамадой подвизался. Киносценарий в стихах из жизни миллионеров одной западной страны никто не хотел ставить. Да и не было там ничего, если честно. И не могло быть. Сам-то за бугром ни разу так и не побывал. Говорил о новом замысле – повестушке о музыкантах, «самых обычных ресторанных лабухах, халтурщиках, пропивших талант». Это ему близко, он и сам зашибал, не зная меры.Как-то явился ко мне на работу, с утра, я как раз совещание провел с заместителями. Взъерошенный, с мутными глазами, тяжелым перегаром, в какой-то робе, у приятеля на даче гудели, просил на опохмелку и проезд домой. Ушел довольный, сжимая в руке несчастные десять рублей, больше при себе не было, все деньги в барсетке, а она – в машине. «Да что ты! Нам хватит! С головой!»Впервые почувствовал свое превосходство, всегда ведь он верховодил, так повелось, еще со студенческих лет. Попытался навести справки: коллеги отзывались плохо - неудачник, ничего толком не написал, зато гонору, спеси – что ты! Нигде не приживался, отовсюду его вышибали, несколько последних лет сидел дома, жена рассказывала: пил, каждый день – вдребезги, до скотского состояния. Так и не смог остановиться. На кладбище многие наши плакали. Не люблю и не хочу обо всем этом думать, вспоминать. Чувствую ли себя виноватым? Что я-то мог сделать?! - Летом, же, говорю. Не дожил недели до сорокалетия. Сердце. Острая недостаточность. Я как раз за рубеж, в командировку, отъехал. Только на кладбище и успел. Хоронили почему-то в воскресенье.Лейла сидела, закрыв лицо руками.- Я потом к ним домой поехал, жена – наша однокурсница, первая красавица. Два пацана – шестнадцать и двенадцать лет. Просил прощения, что не успел проводить как следует.- Давай помянем.- Давай.- Обожди, у меня там помидоры и сало есть, в холодильнике. Ты, наверное, голодный, с работы. Порежь, пожалуйста.- Интересно: ты меня, хохла, – салом угощаешь. Должно быть наоборот.- Да что с тебя взять? Куда ты помидор режешь? Деревня! Газетку возьми, у вас они такие мясистые, сочные…И я вспомнил. На третьем или четвертом курсе нас вывезли на два месяца в Батурин, в лагеря от военной кафедры. Муштра, режим, солдатское питание. Ребятам из общежития – не привыкать, нам же, киевлянам, приходилось тяжко, особенно на первых порах. От постоянного чувства голода и неудобств казармы Товарищ как-то быстро сник, занервничал по пустякам, со всеми перессорился. Его и так на курсе не очень любили, завидовали. Не знаю, каким образом удалось договориться, чтобы по субботам его забирали машиной в Киев, а в воскресенье вечером привозили в роту. Многие роптали, всякие козни устраивали. Из дому он обычно привозил рюкзак с продуктами – сгущенкой, конфетами, (сладкого почему-то хотелось больше всего), овощами-фруктами, сигаретами, бутылочкой водки. Кое-чем приходилось, конечно, делиться – и с командиром взвода, и своего отделения, с другими нужными людьми. Но всех, курсантов, - тридцать человек - не напасешься. Понятно, его возненавидели, да и было, как мне тогда казалось, за что. Теперь стало ясно: от постоянных ограничений и лишений у многих из нас стали проявляться не лучшие качества.Особенно возмущала нас его привычка брать с собой на обед по полпалки хорошей копченой колбасы. Не вынимая из рюкзака, в дебрях палатки, под кроватью, он ломал в темноте наугад, сколько мог захватить, и пока стояли в строю, запах свежайшей краковской колбаски сводил с ума. Или сала того же, хороший кусман, на горбушке черного украинского хлеба. А однажды прихватил необъятных размеров помидор, чуть поменьше волейбольного мяча. В строю стояли рядом, и я видел, как он толстыми, похожими на сардельки, пальцами, заботливо вытирал, гладил и лелеял, тот помидор. До сих пор собирается полон рот слюны! Видели бы эти затуманенные, полные блаженства глаза, когда он представлял: вот сядет за общий струганный стол и, с первой ложкой солдатского горохового супа, вгрызется всеми, какими только есть зубами, в спелую мякоть буро-красного помидора, мясистого и сочного, вкусней которого для Товарища не было ничего сейчас на свете. Чтобы поделиться с однокурсниками, со мной, например, как со своим другом и соседом, - и в голову не приходило.Месть была страшна. В тот момент, когда он, как и все вокруг, потянулись наперебой пустыми тарелками к котелку с армейской похлебкой, я схватил помидор и быстро, в одно мгновенье, переложил его со стола вниз, на лавку, как раз под то место, где должна была опуститься его задница. Мне даже показалось, что я услышал, сквозь лай и галдеж, обычно царившие за обедом в момент раздачи, характерный звук, когда наступаешь сапогом, или того хуже, садишься, падаешь, брякаешься всем телом на помидор и давишь его. Или мне это только показалось?Товарищ, не обнаружив помидора, резко повернулся к соседу слева, потом – ко мне. Мы с отрешенными лицами, увлеченно, с аппетитом хлебали со своих котелков. И вдруг он затих, к чему-то прислушиваясь. Почувствовал, как спелая жижа просачивается через солдатские бриджи, понял, что сидит на нем, что кто-то подложил, как в школе - кнопку учителю. Я от него справа, так что ударить с правой, как следует, он не мог, для этого надо встать и развернуться, а удар с левой я успел блокировать.- Ах, ты ж падло! – заревел белужьим голосом Товарищ и попытался достать меня ногой, но неудачно, мешала лавка. Он ухватил мою миску, к счастью, почти пустую и вылил остатки, целясь в лицо, но я успел выскочить из-за стола и отбежать на несколько метров в сторону, так что остатки баланды едва задели. Он не бросился догонять, потому как был весь мокрый сзади, и самое главное – дежурный по столу принес второе - кашу с комбижиром, и редкими кусочками вареного сала, плавающими сверху этого, с позволенья сказать, блюда, знакомого многим поколениям курсантов военных лагерей, что под Батуриным, Черниговская область. Свою пайку каждый из нас ел стоя: Товарищ - потому как не мог сидеть, а я - опасаясь, чтобы не получить по заслугам. Так продолжалось несколько дней. Он – физически сильнее, но я – быстрее бегал, потом нас пересадили, да и злость улеглась постепенно. Хотя до конца сборов не разговаривали. Со временем как-то его попустило – стало не до помидоров и глупых шуточек - преддипломные хлопоты, госэкзамены, распределение. Да и, положа руку на сердце, - он не злопамятный, Товарищ. Был.Прости меня, мой верный Товарищ, прости, пожалуйста! Я тысячу раз не прав. Не знаю, как бы поступил на его месте. Отношения остались прежние, чему наша московская эпопея - свидетельство.- Ты уснул, ВиктОр? Может, за дамой поухаживаешь? Нальешь, хоть?- А который час?- Да девять уже.- Черт, Лейла! Давай программу «Время» посмотрим! Сегодня же Горбачева изолировали, ты слышала, что в Москве творится?- Да говорили туристы мои что-то. Так ему и надо Горбатому, не мычит и не телится! Я бы давно его на свалку выкинула.- Да тихо ты, дай посмотреть!- Во, хохлы дают! Сидит в моем номере и командует! Ладно, буду тихо. Можно, я еще немного выпью?- Пей, только не мешай, прошу тебя, мне по работе надо смотреть…- Ну-ну! Мы еще посмотрим, какой из тебя работник. Мне в душ-то идти?- Валяй. Я посмотрю пока новости.Зашумела вода в душе, я тупо смотрел на экран, мало что соображая. Что-то до боли знакомое, но давным-давно забытое вспомнилось, связанное с нашей студенческой жизнью, с Товарищем, с общежитием, с шумом воды в душе… Да что же, Господи?- А я уже из душа! – Лейла вышла, придерживая полотенце – совсем узкое, гостиничное, стандартное, оно не сходилось на ее широких бедрах, прикрывая разве что треугольник впереди. Впрочем, было темно, да и к чему закрываться-то? И эта знакомая фраза: «Мальчики, а мы - уже из душа!»…Так тогда сказала одна аспирантка из Запорожья, кажется, ее звали Лена, но не уверен, с ней Товарищ отдыхал. А подругу ее, Валентину из Мариуполя, помню хорошо. Собственно, в тот день, с самого утра мы приехали в студенческую поликлинику, что рядом с нашей общагой, на Ломоносова, для сдачи донорской крови. Еще по дороге, решили не мелочиться, сдать по литру. За такой подвиг положен бесплатный обед сухим пайком и 25 рублей денег – в пересчете - почти три литра водки или 12 бутылок крепленого вина типа «чернил». Не знаю, как у других, но на нашем факультете в этот день занятия отменили, настолько важно и ответственно отнеслись мы ко Дню донора. Знали бы о последствиях – долго бы думали. Из нашего курса, например, неделю никто не ездил в университет, пока шальные деньги не кончились.На второй или третий день, после напряженного футбольного матча и коллективного отдыха в холле родного общежития, где были накрыты столы, с горячей картошечкой, поджаренной почеревиной и соленьями из местного рынка, мы с Товарищем, уж не припоминаю как, оказались в соседнем, аспирантском общежитии, в гостях у Елены и Валентины. Принимали нас там прекрасно, угощали ромом, заливной рыбой, приготовленной в вине, домашнего копчения окороком. И то сказать – на аспирантскую стипендию – 90 рублей – жить можно, это не наши копейки.- Мальчики, а мы - уже из душа! - Да подождите вы, - сказал Товарищ. – Мне позвонить надо, предупредить, что ночевать домой не приду.Потешный он, Товарищ. Сколько его помню, все домой звонил, предупреждал. Что в Киеве, что в Москве. Я, например, никогда не звонил. Зачем? Только на скандал нарываться, нервы себе и всем вокруг трепать, настроение портить. Тем более, девушки-то уже из душа. И охота ему одеваться, переться на улицу, к телефону-автомату, а там, неровен час, трубка вырвана, аппарат раскурочен.- Если ты идешь, - посоветовал ему, - захвати, пожалуйста, что-то выпить, пока буфет внизу не закрылся.- И сигарет, пожалуйста, «БТ»! И спичек!- И чего-нибудь сладенького…Товарищ ушел и пропал с концами. Минут через сорок Елена ушла на поиски, потому как мы с Валентиной к тому времени, нацеловавшись, как пауки, дрожали мелкой дрожью, так что она поступила в высшей степени благородно и порядочно. Только за ней закрылась дверь, сразу, не теряя ни секунды, и приступили. Минут через двадцать вернулась Валентина. Одна.- Был он, говорят, в буфете, набрал всего, и минут сорок как ушел…- Ничего не понимаю.- Ты знаешь, я тоже!- Может, случилось что?- Ну, что, моя очередь искать.- Витенька, а может, не надо, - жалостливым голосом пропищала Валентина. – Найдется – куда денется. Встретил кого…- Да! Тебе хорошо, а мне что делать? Иди, Витя, посмотри, где он ходит, идиот несчастный!Сразу пошел в нашу общагу, там все тихо, никто Товарища не видел со вчерашнего дня. Непонятка какая-то! Что делать? Может, плюнуть и уехать домой? Так и автобусы не ходят! Что ж, придется возвращаться к аспиранткам, а вдруг Товарищ – у них, вернулся, и теперь меня ищут?Увы, не было его у аспиранток. И утром не пришел. Я, честно сказать, не шибко переживал, думал, у нас принято линять, не предупреждая, по-английски. И с ним такое раньше бывало, и не раз. Утром, на остановке автобуса, когда ехал в город, встретил наших.- Ты – в курсе, что тебя в деканате ищут, звонили?- А что случилось?- Не говорят! Просили только, если ты здесь, сразу с ними связаться…В коридоре деканата меня чуть не сбила с ног многолетняя, правильнее было бы сказать, «вечная секретарша» Бэла Петровна, вершившая все дела на факультете и пережившая десятка два деканов. Студенты называли ее «декан в юбке».- Цветков! Где вы шляетесь? Немедленно к Евгению Ивановичу! – и силой, за руку, втащила в кабинет декана.- Доброе утро!- Ха! Бэла, ты видишь, у него – еще утро! Все пьете, Цветков?- Я? Нет… В каком смысле?- В самом прямом! Ты - комсорг четвертого курса?- Я!- А ты знаешь, что твои комсомольцы в милицию попадают пьяные, как сапожники?- Н-нет, кто? Что?- Валентин Товаровский – твой товарищ?- Ну как… мы – все, можно сказать…- Да не бубни ты! Не проспался, что ли? Ты видишь, Бэла, он и сейчас еще не протрезвел. Вместе были?- С кем?- Вот что, Цветков! Ты мне это брось! Твоего товарища, комсомольца, забрали вчера в милицию в состоянии крайнего опьянения! Мало того, дебош в аспирантском общежитии устроил, пытался изнасиловать двух иностранных аспиранток – из Бельгии и Голландии! Понял?- Нет. Кто? Товарищ? Не может быть… мы вместе… провокация… проверить…- Значится так. Немедленно езжай в Голосеевское отделение милиции! Бэла, дашь ему адрес. Звонил капитан Жуков, вот телефон. Разберись, там землячество иностранное бунтует. И часам к трем - доложишь… Будем исключать – в ректорате известно, заявление иностранцы написали, реагировать надо!- Евгений Иванович! Разрешите разобраться! Что-то здесь не то. Я лично видел Валентина после двадцати двух часов, он был, как стеклышко, честное слово!- Когда говоришь? А сигнал в милицию поступил в двадцать два сорок.- Так у меня свидетели есть. Клянусь вам, мы были трезвые, с девушками к зачетам готовились! Они подтвердят.- Думаю, ничего не поможет. Исключат его. Ты, в общем, не теряй времени! Пятно какое на факультете!Капитан Жуков долго и с недоверием рассматривал мой студенческий билет, качая головой:- Дружок твой?- Да как… Я – комсорг курса, декан прислал разобраться…- Толпу на улице, у отделения, видел? Суда требуют, наказания в виде исключения. Понимаешь, угораздило его к двум аспиранткам ночью пьяным, да еще с водкой, завалиться. В постель полез! Те, конечно, в крик, разбудили иностранцев, началась драка, товарищ ваш бросился убегать! Пятый этаж, последний, он - на чердак, догнали. Две бутылки водка в руках, разбил, патруль вызвали, задержали. Теперь справедливости требуют… На хрена он к ним полез?- Послушайте, товарищ капитан! Можно я вам все объясню, честно, как было? Как ваше имя отчество?- Виталий Игоревич.- Виктор. Почти тезки. Значит, вчера мы занимались у знакомых девушек в аспирантском общежитии, к зачетам готовились. Может такое быть?- С девушками? К зачетам? Ну-ну! Дальше-то что?- Пошел позвонить домой, предупредить, что задержится. Ну, попросили купить в буфете под закрытие – сигарет там, бутылочку. Ну, как оно бывает в таких случаях…- Ну и?- Пошел – как в воду канул. Исчез ни с того, ни с сего. Ходили, искали – бесполезно. Думали, дома случилось что, он и уехал…- Выпимши сильно был?- Да нет же! В обед что-то пили, потом не до этого. Занятия, знаете ли… А что случилось-то? Как все произошло?- Вот и я хотел бы знать. Девушки эти, с которыми, скажем так, занимались, подтвердят?- Без вопросов!Виталий Игоревич нажал кнопку звонка.- Приведи мне студента, из 10 – й! Вчера ночью задержали…На Товарища жалко было смотреть. Без ремня, одной рукой придерживает мятые брюки, в голубой (когда-то) рубашке, перемазанной сажей, пеплом, желтой краской. Опухшее и заросшее щетиной лицо, с грязными разводами слез по щекам. Рукава закатаны по локти, на коже – царапины, порезы, запекшаяся кровь.- Товарищ?!- Витек! Цвет! Ты знаешь, что мне шьют здесь эти гады! – он кивнул в сторону капитана. – Изнасилование иностранок!- Я бы на вашем месте был бы повежливее. Комсорг рассказал мне кое-что, интересно, как вы оказались в комнате у иностранных аспиранток?- Расскажи, как было, Товарищ! Виталий Игоревич помочь хочет. Меня в деканат вызывали. Надо гасить все это! На улице толпа иностранцев, землячество подняли!- Идиоты! Ты хочешь сказать, что это – иностранки были, как нас туда занесло? Мы ведь с теми, как их, Ленкой и Валентиной, были…Я развел руками.- Номер комнаты помните хоть? - спросил капитан. – Или этаж, хотя бы…- Этаж – четвертый, точно!- Да, четвертый, - подтвердил Товарищ.- А вы оказались на пятом, и чердак там, где за вами гонялись…- То есть, ты просто промахнулся, на один этаж лишний взбежал (в общежитии лифта, понятно, не было, обыкновенная «хрущевка»)?Молча смотрим друг на друга.- Чудаки на букву «М», я извиняюсь, честное слово! – наконец говорит Виталий Игоревич. - Пишите объяснительную, вы, и вы тоже. В конце концов - комсорг курса, - вперед, за орденами, идите извиняйтесь, улаживайте, делайте, что хотите. Не заберут назад заявление – будем дело открывать. Мы-то здесь, допустим, можем как-то войти в положение. Но если только они напишут в ректорат или еще куда, сами понимаете. Девушек этих привезите, попросите, чтобы они по-свойски поговорили с пострадавшими. И объяснение мне оставили, что все время с ними были.- А ты что, серьезно, насиловать их собирался?- Да пошел ты! Вхожу в комнату, две бутылки водки, сигареты, пивка взял. Тебя нигде не видно, пиджак висит, думал твой, темно ведь. Барышни по койкам лежат. Пока на стол все выставил, на кровать, ну, где Ленка, сел, спрашиваю:- А Витек – где? Покурить вышел? Руку ей на грудь, чисто машинально, погладить, в порядке вещей… Как заверещала, вторая тоже. Вы – чего, спрашиваю, совсем офигели? Откуда ни возьмись – негры набежали, давай меня вокруг стола гонять. Ну, я водку схватил – и ходу! В натуре ничего не понял! Они – вязать, я – отбиваться! Теперь только дошло, что промазал этажом……Программа «Время» как-то быстро закончилась. Под мелодию «Манчестер – Ливерпуль» бегущей строкой шел прогноз погоды. - ВиктОр, ты будешь мной заниматься сегодня? Или я напрасно мылась? – Лейла обиженно прошла мимо и накрылась простыней.В самом деле, надо что-то решать. Зря, что ли, перся сюда? Неохота, правда, да и устал за день. Никакой мотивации. - А эти самые у тебя есть?- Презервативы, что ли? Сколько угодно. Я всегда в дорогу с собой прихватываю на всякий случай. Но вот в Киеве, представляешь, третий день, а ни одного не использовала. Стыдно кому сказать. Не веришь? Можешь посмотреть, не распакованные все…- Да, непорядок. Мы к своим гостям хорошо относимся, по-человечески. Если просят - никому не отказываем, во всяком случае. Что ж, будем исправлять сейчас. Уже раздеваюсь…
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Имя:
E-mail:
Текст:
Код: