Главная
Карта сайта
Написать письмо
Админ
 МОЙ БЛОГ
ПОХОРОНЫ ГЕНСЕКА
ПОХОРОНЫ ГЕНСЕКА
CЕГОДНЯ, 10 НОЯБРЯ – ГОДОВЩИНА СМЕРТИ БРЕЖНЕВА, «ДОРОГОГО ЛЕОНИДА ИЛЬИЧА». ОН УМЕР 28 ЛЕТ НАЗАД.
 ПУБЛИКУЮ ОТРЫВОК ИЗ ЭССЕ  (ПОЛНОСТЬЮ –  см. В БЛОГЕ 15, 20, 29 января и 9 февраля 2010 г.)
… Действительно, за то короткое время, что я проработал в горкоме партии, как-то само собой получилось, что я «присел» на некрологи. Еще в самом начале службы, скорее всего из-за желания получше зарекомендовать себя, довольно качественно и оперативно выполнил ряд поручений руководства, связанных с составлением определенных текстов, в том числе и некрологов. 
     На все случаи были разработаны так называемые аналоги – от скромной рамочки-соболезнования до развернутых текстов. Кому положено – с портретами, кому – просто от «группы товарищей», кому – персонально, с поименными подписями членов бюро горкома партии. В той жизни каждому полагалось его «законное» место, в зависимости от  положения, которое он занимал, общественного веса, от льгот и привилегий, которыми пользовался при жизни. И при смерти – тоже: кому – скромная могилка на Лесном или Берковцах, кому – склеп за казенный счет. А кому – и у Кремлевской стены с салютом и почетным караулом.
  - Готовьте некролог, к обеду, в ближайшем приближении, чтобы можно посмотреть, - приказал секретарь.
     На дураках, как известно, воду возят. Вот так и повелось всегда: я корпел, писал, а они – «смотрели». Итак, закрывшись в архиве прессы, я приступил к составлению текста о смерти Брежнева. Время шло, а у меня ничего не получалось. Как ни бился, как ни старался, было ясно, что такой текст лучше не показывать никому. Вскоре понял причину: ни один из имевшихся у меня шаблонов в данном случае не соответствовал переживаемому моменту даже близко, приблизительно. Часа через полтора  вызвал секретарь:
  - Что берете за основу при написании?
  - В том-то и дело, не могу представить, какой аналог выбрать, тональность и все прочее.
  - Поднимите подшивку, когда умер Сталин, - задумчиво сказал секретарь.
     В горкоме ее не оказалось, пришлось снарядить инструктора в университетскую «публичку», тот притарабанил переплетенную подшивку «Правды» за 1953- й год. Что рукописи не горят – сегодня знают все. Что старые газеты надо держать за семью замками, советская власть знала еще раньше. У меня волосы дыбом стали, когда я листал ту подшивку. Недаром же и сейчас, в наше время, доступ к газетам прошлых времен надежно перекрыт. 
     Что касается некролога, то с аналогом похорон Сталина секретарь попал в «десятку». Это все поняли на следующий день, когда наша траурная телеграмма-некролог появилась наряду с официальным текстом, подписанным членами политбюро ЦК КПСС. Что примечательно: формулировки и характеристики – что в опубликованных в печати, что в сталинском некрологе – практически совпадали.

Те дни запомнились бесконечными совещаниями и поручениями, одно замысловатей другого. Пока  сочинял некролог, другие занимались организацией траурных мероприятий, третьи – готовились к десанту в трудовые коллективы, чтобы реализовать все установки и рекомендации, поступившие из Москвы. 
   - Итак, - наставлял нас секретарь, - завтра самый ответственный день. День похорон генсека. Все должно пройти гладко, в соответствии со сценарием. Разбиваетесь на «двойки», направляетесь на закрепленные объекты. Главная ваша задача – обеспечить порядок, а когда наступит всесоюзная минута молчания и загудят все гудки, одномоментно, кто бы из киевлян  где не находился, а это касается и приезжих в том числе, должен прервать обычные дела, почтить память генсека вставанием.
     Мне, как одному, наверное, из «толковых» работников (так считало начальство), выпало обеспечивать минуту молчания на суперответственном объекте – железнодорожном вокзале. Безответственного дурака туда, ясное дело, не пошлют.  Серьезность мероприятия подчеркивала траурная черно-красная креповая повязка. Ее я повязал на рукав пиджака костюма швейной фабрики им. Горького, пошитого по французской лицензии. Когда я, сняв пальто, придал лицу соответствующее моменту скорбно-величественное выражение, в приемной начальника вокзала  воцарилась тишина. Находившихся там, в ожидании производственной оперативки людей,  появление марсианина озадачило не меньше бы. 
   - Товарищ из центра! – сказал негромко кто-то. – И ясно, по какому делу…
   - Интересно, где такие повязки выдают?
   - Кажется, совещание сегодня «накрылось».
    Весь тот день нормальные граждане  обходили меня десятой дорогой, а если сталкивались – шарахались как от прокаженного.
 Между тем, работа  с начальником вокзала была проделана колоссальная. Во-первых, обошли все объекты и помещения, включая знаменитый ресторан (в том смысле, что функционировал он до 12 часов ночи,  сюда  съезжались все «алконавты» Киева в надежде «добавить»), а также другие здешние точки общепита. Приходилось терпеливо и долго, во всех деталях, объяснять, как именно должна быть организована минута молчания.
 Отдельная забота – чтобы паровозы вдруг не загудели в самую неподходящую минуту. Вовсе исключалось, чтобы в час «Ч» не пришел какой-нибудь шальной поезд, и в назначенную минуту из него не стали бы выгружаться пассажиры, которым до лампочки, я извиняюсь, все наши приготовления по случаю такого ответственного и серьезного момента в жизни государства.
   Предусмотрели, кажется, все. «Первые» лица – от директора ресторана до бригадира обходчиков – били себя в грудь, заверяя, что где-где, а уж во вверенном им объекте все пройдет, как по  маслу, на высочайшем уровне.
     Хотя, если честно, эти заверения вызывали у меня некоторые сомнения. В который раз я спрашивал: а как же посетители, вон те, например, лица кавказской наружности, помятые, как ноябрьские опавшие листья, небритые, будто уголовники, с отчаянным энтузиазмом  распивающие водку в ресторане, как же они-то будут «почитать вставанием»? «А вот так и будут, - отвечали мне. – Выпьют, встанут и помянут. И вообще – мы с ними еще поработаем, чтобы они соответствовали…»
     И вот наступил условленный час «Ч». Загудели, задымили поезда во все гудки, откликнулись пароходы, заводы и фабрики по всей стране. Гроб с телом генсека, как принято говорить, был предан земле. И у нас, на вокзале, торжественный момент, если говорить в целом, прошел организованно. Хотя отдельные недостатки, увы, имели место быть. Надо же такому случиться, когда в назначенное время, на всех железнодорожных путях стояла звенящая тишина,  залетная «колбасная» электричка Яготин – Киев, безнадежно опаздывающая, и потому неучтенная в расписании, в этой суматохе и неразберихе по чьему-то диспетчерскому недомыслию была принята – совершенно неожиданно для самой себя в первую очередь – на свободный первый путь. Тот самый, который издавна, еще со времен Лазаря Кагановича, в народе называют правительственным и центральным, и с которого ежедневно (и сейчас!) под марш «Прощание славянки» уходит в Москву поезд №1 – гордость Юго-Западной железной дороги!
     Нежданно-негаданно удостоившись такой чести, машинист забрызганной грязью электрички, лихо, на всех парах, подкатил к перрону, словно не веря в свою счастливую судьбу. Не дожидаясь полной остановки, толпы людей, груженные мешками, кошелками и клунками, высыпали на безлюдный перрон. В звенящей тишине было хорошо слышно, как они громко кричат и высказывают свое мнение по поводу трехчасового опоздания электички. Нам с начальником вокзала это было прекрасно  видно (его кабинет выходил окнами второго этажа аккурат на первый путь). Не только видно, но и слышно, как будто отборным матом крыли в этой же комнате. Да ни о какой минуте молчания еле доехавшие из Яготина слыхом не слыхали, а если б и слыхали… Короче, при живом Сталине и машинисту, и этим пассажирам пришлось бы туго. При Брежневе и после – их простили. А вы говорите: аналог, аналог…
     Настроение  было испорчено напрочь.  И к накрытому ресторанной едой и выпивкой столу посреди кабинета, где мы имели в виду после всесоюзной минуты молчания помянуть по-человечески, пропала как-то охота.
   - Да ладно ругаться! – Начальник вокзала сокрушенно вздохнул. – Жизнь есть жизнь, и ее не остановишь» - философски заключил он.
     Следующий удар ожидал нас в ресторане, где телетрансляцию, конечно, забыли включить, а лица кавказской наружности вместо минуты молчания  клеили залетных девиц далеко не первой свежести.
 «И здесь, значит, тоже прокол, - подумал я, направляясь к буфету. Посредине, став на стул, в темных колготках, буфетчица вкручивала перегоревшую в люстре лампочку. Рядом со стулом стояли ее стоптанные «лодочки». Неожиданно я узнал ее. Это была известная постоянным клиентам и  завсегдатаем винного магазина на ул. Свердлова, ныне Прорезная, продавщица  Маргарита Христофоровна. Я часто заходил к ней, в «Три ступеньки», и она душевно, иногда вне очереди,  исполняла мне «сто на сто» - в стакан, где уже было шампанское, медленно под углом цедила сто граммов коньяку. Получалось как бы два слоя, вино удерживало коньяк, и ты им запивал крепкий напиток. Вкуснотища – даже сейчас слюна набежала!  Во время разгрома «Киевавтоматторга» ее напарницу Раису Николаевну посадили, а Маргарите удалось «лечь на дно» в привокзальном буфете. 
Она тоже узнала меня:
   - Вам как всегда – «сто на сто»? - деловито спросила,  не слезая со стула, продолжая возиться с лампочкой.
     Теперь пришла очередь удивляться начальнику вокзала. Я нарочно оглянулся, как бы показывая, что слова Маргариты Христофоровны относятся к кому-то, кто идет сзади, не ко мне.   - Да не оглядывайтесь вы, проверяющий из горкома сейчас в кабинете нашего начальника обедают.
   - Нам нельзя, - грозно сказал начальник вокзала. – Мы на службе!
   - Эх, сколько той жизни, - вздохнула Маргарита, обращаясь ко мне. – Вот жил-жил человек, в достатке и горя не знал, а взял – и умер! Помянем по-людски, а? За счет заведения, так сказать, а?
     Вернувшись в горком, сразу попал на совещание. Здесь получил новое ценное указание секретаря по идеологии:  
  - Избран новый генсек – товарищ Андропов Юрий Владимирович. Садитесь, пишите в темпе вальса поздравительную телеграмму от имени горкома партии. Потеплее, почеловечней, чтобы чувствовалось отношение киевлян, чтобы передалось, как мы одобряем избрание, рады этому факту. Разделяем всей душой и поддерживаем сердцем. Не мне вас учить!
     Вот когда я действительно пожалел, что так легкомысленно отказался от предложения Маргариты Христофоровны.
     А через три дня в «Правде» вышла передовица, в которой впервые содержалась критика Брежнева. Пока еще в завуалированной форме.
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Имя:
E-mail:
Текст:
Код: