Главная
Карта сайта
Написать письмо
Админ
 МОЙ БЛОГ
Послесловие к письму Портнова:
     Опубликовав в предыдущем блоге материал «Письмо Портнова, или Кое-что об азах полемики», я посетовал, что у меня не сохранилось полностью интервью Аркадия Галинского, которое он дал «Комсомольскому знамени», и которое печаталось в девяти номерах газеты (с 19 февраля по 13 марта 1991 года). Но мир не без добрых людей – моя искренняя благодарность читателю, приславшему это интервью.
     Прочитав его, вы поймете, какая это была «бомба». Не думаю, что в России или Украине сейчас найдется журналист или газета, способные выйти на такой уровень смелости и откровенности, говоря о футболе. Тогда футбол был политикой, сейчас – еще и крупным бизнесом. Я не знаю ни одного человека в Украине, с которым бы свели счеты за политику. Но знаю многих, погибших в результате бандитских бизнесовых разборок.
     Особо хочу сказать об авторе интервью – обозревателе «Комсомольского знамени» и «Независимости» Григорие Каневском (увы, безвременно от нас ушедшем). Постоянные читатели нашей газеты помнят до сих пор острые, безупречно выполненные с точки зрения литературы и журналистики его статьи, обзоры и интервью.
     Он досконально знал и чувствовал спорт, многие чемпионы мира, Европы, Союза почитали за честь работать с ним. У него было много друзей-спортсменов, в том числе - среди футболистов киевского «Динамо» всех поколений. 
     Мэтр спортивной журналистики Аркадий Галинский, когда мы договаривались об интервью по телефону, сказал: «Пришлите, пожалуйста, Гришу Каневского!». Задание редакции для Г.Б. Каневского было законом. Вечером того же дня он садился в поезд «Киев – Москва».
     Уже после выхода первой подачи интервью у киосков выстраивались длинные очереди. Кто пропустил хоть один номер с сенсационным материалом, обивал пороги редакции и библиотек ( газеты с интервью Каневского – Галинского исчезли моментально даже из редакционных подшивок). Ксероксы тогда были недоступными, «режимными», вот и воровали книги и газеты. Кстати, в среде интеллигенции эта сомнительная процедура («зачитать» или «слямзить в библиотеке») не считалась плохим тоном.   
     Поблагодарим и вспомним Григория Борисовича Каневского, Аркадия Романовича Галинского (1922 – 1996).
     Большое спасибо читателю, переславшему на сайт этот материал. Как говорится, читайте и наслаждайтесь.

ФУТБОЛ ВВЕРХ НОГАМИ
 
     В спортивной журналистике этот человек занимает особое место. Его публикаций с нетерпением ожидали не только читатели, но и мы, его коллеги. Он писал так, что спутать его материалы с чьими-то другими было невозможно. Манера письма, взгляды, суждения – все было своим, незаимствованным, в какой бы роли он ни выступал – собкора «Литературки», «Советского спорта», спортивного комментатора Центрального телевидения. И вдруг, замолчал, исчез. Миновали год, другой, третий – ни слуху ни духу, о нем уже стали забывать. И вот совсем недавно – снова Аркадий Галинский: в «Советском спорте», в «Литгазете», в «Правде», почти из номера в номер в новом еженедельнике «Футбола».
 
 
Долгонько же вы пребывали в безвестности.
– Семнадцать лет.
Неужели не писали?
– Нет, почему же. Писал. В стол.
А чем же, простите за любопытство, кормились?
– Жили на зарплату жены. Одно время продавали вещи, книги. Выкручивались с помощью ломбарда. Потом жена защитила кандидатскую, позже – докторскую. Начала работать дочь, теперь она уже кандидат наук, преподаватель МГУ. Они обе – филологи. Экстерном некогда закончил филфак и я, когда работал в «Киевской правде».
Возможно, экскурс в прошлое не доставит вам удовольствия, но все-таки спрошу: что же потом с вами в Москве произошло! Какие-то слухи, разумеется, в Киеве ходили, но толком, мне кажется, никто ничего не знал. Поговаривали, будто вы чуть ли не антисоветчик...
– История моя совсем не уникальна. В какой-то мере типична даже для застойных времен.
Итак, насколько я понял, вы попали в опалу. За что?
– Я имел обыкновение говорить и писать о спорте то, что думал. Писал, например, что наш так называемый любительский бокс – не что иное, как узаконенный способ калечить людей, прежде всего детей и юношей. Что Людмила Белоусова и Олег Протопопов, против которых в конце 60-х ополчились журналисты, писавшие о фигурном катании, и телекомментаторы, рассуждавшие о нем же, вовсе не снизили свой класс. Замечательных фигуристов травили по команде из Спорткомитета, а я их защищал как мог. Писал я и о том, что необходим, наконец, закон об уголовной ответственности тех, кто манипулировал результатами футбольных матчей. В итоге в надлежащей инстанции, видимо, и решили, что человек я неуправляемый и спортивная журналистика вкупе со спортивным телевидением могут без меня обойтись! Вот тогда и стали увольнять – с одной работы, с другой... В конце концов, по отношению ко мне был применен запрет на профессию.
 – И вы не сопротивлялись?
– В глубине души я верил почему-то, что доживу до лучших дней. А поскольку другой профессии у меня не было, я по-журналистски аккуратно фиксировал все происходящее со мной. Если бы вы пролистали вот это, – он протянул мне нетолстую рукопись, – вам многое стало бы ясно.

     «Письма и ответы. Юридическая поэма (с постскриптумами)» – прочел я название. Признаюсь, оно показалось мне скучным – с большим удовольствием я бы и дальше слушал живую, образную речь Аркадия Романовича (рассказчик он просто великолепный!), но уже с первых страниц увлекся: письма-жалобы Галинского в разные инстанции и казенные ответы на них как-то незаметно слились в захватывающий, чуть ли не детективный сюжет. Я думаю, что если эта «юридическая поэма» увидит свет, перед ее читателем предстанет галерея сановных, самодовольно-сытых физиономий, он услышит их холодно-бесстрастные голоса, словом, возникнет до боли знакомая многим мрачная картина единоборства человека с ветряными мельницами. На стороне Галинского были здравый смысл, логика фактов, наконец, даже закон. На стороне его преследователей – ничем не дозированная, бесконтрольная власть. Это была глухая стена, от которой, подобно теннисным мячикам, отлетали все его доводы, призывы к разуму и чести. Но он с поразительной стойкостью долбил и долбил ее, пытаясь расшатать, сломить ее тупое упорство. Увы...
     Что же вменялось ему в вину?
     «...Печатные и устные выступления А. Галинского противостоят линии Спорткомитета СССР, а Спорткомитет ведет линию ЦК КПСС...». «...Его публикации носят подчеркнуто субъективный, сенсационно-полемический характер, расходящийся с точкой зрения Спорткомитета, а значит, и с точкой зрения ЦК...». Или так: «Галинский радуется поражениям советских спортсменов и команд». Называли его и метафизиком, и идеалистом, наконец, устами тогдашнего председателя Спорткомитета СССР Павлова – «Солженицыным советского футбола». Неудовольствие высокого руководства – мгновенная реакция непосредственного начальника (главного редактора журнала «Физкультура и спорт» Тарасова) – растерянное молчание сослуживцев – росчерк пера карманного, предместкома – и человек за бортом... Сколько судеб прошлого по такой же цепочке! А дальше... Многие, в ком он видел недавно приятелей, быстро исчезли с горизонта. Многие, но не все. Поэт Александр Межиров и писатель Юрий Трифонов демонстративно вышли из редколлегии журнала.

И все же, как формулировалась официально причина вашего увольнения?
– Поскольку в трудовом законодательстве нет статьи, согласно которой можно работника уволить по мотивам идеологическим, от меня избавились в конечном счете по статье о профессиональной непригодности. Как увольняют, скажем, хромую балерину или слепого и глухого сторожа. А поскольку в жизни грустное порой соседствует со смешным, мне вынуждены были – в соответствии с этой статьей – выплатить денежное пособие. Небольшое, но все же...
Да-с… С вашим журналистским именем – и профнепригодность...
– Между прочим, незадолго до того, как все это произошло, я познакомился с интереснейшим человеком – писателем, публицистом, литературоведом, доктором философии Арсением Гулыгой. Он был далек от футбола, да и спорта вообще, но тем не менее оказался единственным из всех моих знакомых, кто отважился писать в мою защиту!
Куда же он писал?
– Вначале он обратился к главному редактору. «Литературной газеты» Чаковскому. В «Литгазете» Гулыга печатался часто, и Чаковский, считалось, его ценил. Однако на письмо Гулыги он не ответил. Тогда мой новый знакомый написал Брежневу, но ответ не его письмо прибыл из Спорткомитета, и подписал его чиновник, ведавший отделом пропаганды этого учреждения. Он объяснял Гулыге, что тому не стоит заступаться за идеологического отщепенца. Гулыга рассердился и снова написал Брежневу.
О чем же? У вас нет копий этих писем?
– Есть, Гулыга каждый раз мне их давал. Могу показать вам...

     Перелистываю копии писем. Действительно, поразительный человек этот Гулыга! Во-первых, он отчитывал Брежнева за то, что канцелярия ЦК КПСС передала письмо не ему, а в Спорткомитет. Во-вторых, спрашивал (у Брежнева), «как может не соответствовать должности журналиста человек, работающий в спортивной прессе с 1947 года, автор множества газетных публикаций фундаментальных статей в толстых журналах, великолепной книги о спорте, наконец, комментатор ЦТ?». Естественно, ничего, кроме неприятностей для себя (о чем Галинский, кстати, его предупреждал), Гулыга не нажил. Ведь отдел пропаганды ЦК, сотрудники которого решили избавиться от неудобного спортивного журналиста, курировал не только спорт и печать, но и философию. Гулыгу вызвали в партком Института философии АН СССР и строго предупредили. Думаете, он сдался? Ничуть не бывало. Передо мной его статья в «Литгазете». Называется она как бы абстрактно: «Литература. Нравственность. Жизнь», но содержание ее достаточно конкретно. Вот выдержка из нее, которую читатель, надеюсь, прочтет с интересом... «Работать плохо – нельзя. Не умеешь – учись, а научился – делай, как надо. Это – азбучная истина производственной этики. Вся жизнь человека связана с деятельностью – осмысленной, общеполезной. «Работа – лучший способ наслаждаться жизнью», – сказал Кант. И не в случайном разговоре, а в книге, венчающей систему его взглядов. И в самом деле, достигнув мастерства, человек гордится им – он может сделать то, что не под силу другому, он профессионал, а не любитель, специалист, а не «дилетант, знаток, умелец, а не недоучка. И нет ничего оскорбительней для мастера, чем поставить под сомнение его способности. Это значит – обесчестить. Человек уволен с работы, в его трудовой книжке записано о непригодности, несоответствии занимаемой должности. Если это справедливо, то найди в себе мужество все начать сначала, а заодно пересмотри свои жизненные установки. А если несправедливо? Мой друг четверть века успешно проработал в своей области и вдруг стал жертвой интриг, от которых никто не застрахован, и оказался на улице с позорной формулировкой. Ему нанесена тяжелая моральная травма. Он не хочет менять профессию, он любит и знает свое дело. Он борется за восстановление своей чести, и я его понимаю, сочувствую. В моих глазах он – носитель высокой производственной нравственности...»
     Читаю статью Гулыги, а мой собеседник ходит по своему крошечному домашнему кабинету – приспособленной для работы бывшей спаленке. Но вот остановился и не то сказал, не то спросил:
– Не все, наверное, в нашей жизни так уж мрачно, если есть такие люди, как Гулыга...

     Гаснут одно за другим, как по команде, окна в многоэтажных утесах на окраине Москвы. Полночь. Пора бы и честь знать, да и в метро опоздать можно. Но уходить не хочется. Впрочем, могу и заночевать – радушный хозяин в который уж раз это предлагает, но боюсь, что проговорим до утра. Прощаюсь, бегу на автобус, затем едва успеваю вскочить в пустой вагон последнего поезда, валюсь на скамью с намерением вздремнуть – ехать-то до гостиницы около часа, но сон не идет. Снова и снова думаю о том, что узнал, услышал.
     ...Поразительно ведь не то, что человека затравили – эка невидаль, а что вершилось все это главным образом руками коллег-журналистов. Впрочем, сколько ведомо мне и таких случаев, да и самому кое-чего пришлось хлебнуть, а вот свыкнуться с этим как с реалией, – хотя бы даже из прошлого – все никак не могу. Глуп я, наверное, но вот не могу – и все!
     Грохочет поезд метро, хоть уши затыкай, а я вспоминаю. Грозный сигнал о том, что Аркадий Галинский «не наш человек», да и как спортивный журналист – псевдоспециалист, путаник – подал на одном из совещаний главных редакторов центральных газет и журналов в ЦК КПСС первый заместитель заведующего отделом пропаганды Яковлев – заведующего отделом тогда не было, и Яковлев фактически им являлся. В его приемной сидели министры, не говоря уже о замах. Кто-нибудь может поинтересоваться: какой это Яковлев? Не нынешний ли Александр Николаевич? Да-да, тот самый.
     Кстати сказать, хорошо помню, что в журналистских кругах и тогда шла о нем молва, как о человеке либеральном, просвещенном. Вот Галинский и написал Яковлеву письмо, в котором удивлялся его поступку. В это время, правда, из ЦК Яковлева «попросили» – отправили послом в Канаду. Но он и оттуда Галинскому ответил – это письмо я прочел. Яковлев сообщал, что в травле Галинского вовсе не участвовал и в связи со случившимся выражал огорчение. Вот и гадай, что же произошло в действительности? Может быть, Александру Николаевичу изменила память – ведь людям такого ранга часто приходится выступать, зачитывая тексты, подготовленные аппаратом. Но так или иначе – аппарат не промахнулся. А вот наш-то брат-журналист зачем в травлю Галинского включился с таким рвением? Зачем столько яда было влито в статьи о нем? Поразительно, но факт: наиболее разнузданный, грязный политический пасквиль на Галинского и его книгу «Не сотвори себе кумира» опубликовала газета «Советский спорт». Та самая, в которой он работал собкором и спецкором, выполнял обязанности ответственного секретаря редакции. Сочинил же этот пасквиль Мержанов, с которым Галинский был знаком еще по фронту, вместе даже кое-что писали. А редколлегия «Советского спорта», многие из членов которой называли себя друзьями Галинского, единогласно этот пасквиль одобрила.
     Уволенный (после рецензии Мержанова) из журнала «Физкультура и спорт», Галинский подал в суд иск о восстановлении на работе. И, конечно же, проиграл. В суде был разыгран фарс, проходивший, впрочем, без зрителей: все три дня он шел при закрытых дверях, ибо процесс называли политическим. И все же, чтобы дать показания в пользу истца, один человек в зал заседания пробился – поэт Александр Межиров. Прокурор пытался свидетеля Межирова застращать – ничего не вышло. Он сказал все, что думал.
     Помню, как насолил в 1968 году Галинский тем, перед коими «и суд, и правда – все молчи», своей статьей «Странные игры» в «Советской культуре». Помню о ней еще и потому, что дотоле о спорте эта газета вообще не писала. В статье говорилось: если практику договорных игр не пресечь, футбол в СССР будет регрессировать неумолимо. Но как пресечь? Жульничество на футболе Галинский предложил считать таким же социально опасным и наказуемым по закону деянием, как и любое другое мошенничество. Читатели поняли, что автор замахивается на тех, кто рассматривал футбол как свою вотчину. А ведь люди это были влиятельные! Однако настоящей бомбой, брошенной в их стан; явился выход в 1971 году книги Галинского «Не сотвори себе кумира». Весь тираж разошелся в мгновение ока. Если вам удастся ее отыскать (из библиотек она украдена), горячо рекомендую прочесть. Многое в ней актуально и сегодня.
     Несколько дней длились мои беседы с Галинским. Как-то я начал с вопроса:
Не думалось ли вам об эмиграции? Ведь фактически вас к ней подталкивали.
– Разумеется, думалось и об этом. За «бугром» я жизнь свою как-то бы да устроил, без работы, видимо, не сидел бы. А мои близкие – и подавно, ибо, в отличие от меня, владеют иностранными языками. Да и приятели уже там жили: в США – Наум Коржавин, во Франции – Виктор Некрасов, в Швейцарии обосновались Белоусова и Протопопов. Я со всеми переписывался, разговаривал по телефону.
Аркадий Романович, для меня как киевлянина личность Виктора Платоновича Некрасова настолько притягательна, что хотелось бы познакомиться хотя бы с одним его письмом.
– Пожалуйста, сейчас поищу... Вот письмо из Бирмингема, датированное 22 марта 1975 года – первое ко мне из-за рубежа.

     С разрешения А. Галинского привожу письмо полностью, будучи уверен, что память о В. Некрасове дорога на Украине многим.

     Дорогие мои Инна и Адик!
     Не знаю, удивит или не удивит вас получение этого письма, но очень хотелось бы, чтоб обрадовало.
     Я часто, очень даже часто вспоминаю вас и те немногие часы, которые провел у вас дома и в прогулках по сианукским и нородомским переулкам. Вспоминаю все разговоры на кухне за чашечкой по-галински сделанного кофе, воспоминания и прогнозы, планы, перспективы, ближневосточные проблемы и отдельные характеристики тех или иных персонажей.
     Вспоминал и в Париже, вернее под Парижем, в тишине и уюте домика наших друзей, в котором мы жили (и творили!), вспоминаю и сейчас, в городе, по-английски написанном в начале этой страницы… Здесь я закончил свое лекционное турне по англ. университетам и, хотя и валюсь с ног, но решил всех «обрадовать» (и тут же становлюсь в тупик – действительно ли так уж радую…).
     В Англии я месяц, за кордоном 1/2 года… Человек я беспечный и легкомысленный, поэтому далеко не заглядываю. Проблем здесь миллион (как везде и как и ожидалось), но не во все я в силах вникнуть, а другие, мне кажется, яйца выеденного не стоят. У меня же их три. 1) Писать (и по возможности с этого жить). 2) Поглядеть свет. 3) И иметь рядом детей.
     Последнее зависит, понимаете, не только от меня, а первые две с божьей помощью осуществятся. Что будет дальше, покажет время, пока же пожаловаться на отсутствие внимания и заботы не можем. И во Франции, и здесь.
     Осесть решили в Париже. Стоит, блядь, мессы! (Название одной из моих будущих книг.) Квартиры пока нет, живем у друзей (хороших!), книги и вещи еще не распечатаны. Вот вернемся отсюда (а я еще на недельку-полторы в Канаду, а?) и займемся этим делом вплотную. Так и говорите всем, кто будет спрашивать, чем Вика занимается во Франции. «Ищет в Париже квартиру…» Разве можно придумать занятие заманчивее?
     Здесь (во Франции) переиздали «Окопы», т. что на первое время хватило. Перед отъездом сюда сдал в изд-во свою «новую» вещь. Собственно говоря, она старая, написана более 3-х лет тому назад и благополучно пролежала 11/2 года в «Н. мире» и столько же в «Москве» (пожаловаться не могу – и те и те заплатили по 100%), а теперь дополненная и расширенная, надеюсь, к лету–осени появится на книжных прилавках Лютеции.
     Вот так-то, дорогие мои.
     Из Киева уезжал без всякой грусти. Горсточка, человек 10-12, провожающих, остальные … А прожил я в Киеве все же 60 с гаком. И жителей в нем 11/2 миллиона… Общий наш друг года два уж как не общался. Так, на люду, «привет-привет». Жаль…
Ну, будьте.
Пишите по адресу: 12, Rue Ciceri
Marlotte (77) France
Мне
Целую В.

– Вот такое письмо прислал мне Вика. Замечательное, не правда ли? Кстати, оно публикуется впервые. (Если кто-нибудь из юных читателей не знает, что стоит за словами «Париж стоит мессы» и что такое Лютеция, поясню: король Генрих Наваррский был гугенотом, протестантом, а для того, чтобы наследовать французскую корону, ему необходимо было перейти в католичество. Вот тогда-то будущий король Франции Генрих IV и сказал, что Париж стоит мессы (то есть католической обедни, обряда, которого у протестантов нет). Лютеция же – древнее название Парижа. А «сианукскими» и «нородомскими» Некрасов в шутку называл в Москве арбатские переулки, где расположены особняки многих посольств стран «третьего мира»).
Аркадий Романович, если вы не против, поговорим о футболе.
– Извольте. Мне кажется, что и затеяли вы интервью со мною плавным образом ради этого.
Не совсем. Но доля истины в вашей догадке, конечно, есть.
– Вы знаете, в последнее время я замечаю, что чем тревожнее и мрачнее дни, тем больше многих мужчин тянет поговорить о футболе.
Наблюдение интересное. Чтобы его подтвердить, признаюсь, что я приготовил для вас несколько конкретных вопросов.
– Позвольте сказать вам вначале кое-что приятное. Вашу газету, «Комсомольское знамя», я считаю – в футбольном смысле – для Украины из ряда вон выходящей. Объясню, почему. В Киеве у меня есть приятель, который регулярно присылает мне вырезки наиболее интересных, по его мнению, материалов о футболе, появляющихся в местных газетах и журналах. Так вот, когда я несколько лет назад прочел в «КЗ» открытое письмо читателя Портнова тренеру киевского «Динамо» Лобановскому[3][2], то просто глазам своим не поверил! Как только ваш редактор осмелился его напечатать?
Скажу по секрету: все сотрудники «КЗ» задавали себе тогда тот же вопрос. Больше того – не сомневались: нашему новому главному (он не так давно пришел в газету) наверняка не сдобровать! Но хочу вас спросить: а вы-то позицию Портнова считали справедливой?
– Неужели вы в этом сомневаетесь?
Просто я помню, что с Лобановским вы были в прекрасных отношениях.
– Да, я Лобановского любил – как игрока и как начинающего тренера. Мы даже с ним, несмотря на разницу в возрасте, дружили – с тех пор еще, когда он был зачислен в киевское «Динамо» дублером.
Футболист он, конечно, был оригинальнейший!
– Согласен, но характеристику Лобановского это определение, мне думается, не исчерпывает. Ведь он мог бы, по идее, войти в историю футбола как одна из самых грандиозных его фигур.
Что же этому помешало?
– Слабость характера, недостаток, воли...
Слабость характера?! Недостаток воли?! Вот так новость! Вы знаете, в принципе – я враг всяких обобщений, но что касается Лобановского, то, по-моему, не только на Украине, но и в ваших, московских, краях все видят в нем человека непреклонной воли, железного характера.
– Если и видят таковым, то лишь по недоразумению,
– Аркадий Романович, но ведь это ваше суждение нуждается в доказательствах.
– Их сколько угодно. Да вот только разговор в этом случае предстоит долгий.
 – Что ж, давайте объяснимся.
– Тех, кто демонстрирует непреклонность характера, имея неограниченную поддержку сильных мира сего, являясь их любимчиками и фаворитами, я к волевым натурам не отношу. Тем более, что жизнь показывает: как только они лишаются влиятельных покровителей, так сразу же и сникают, теряют лицо. Ну, ответьте, зачем Лобановский отправился в Объединенные Арабские Эмираты? Что у него – дел уже здесь не осталось? Все тут в порядке, все вопросы киевского «Динамо» разрешены? Или же придуманный им Союз футбольных лиг твердо вступил на путь процветания? Наконец, может быть, он обеднел, поиздержался материально и вынужден был срочно поехать на заработки?
М-да, какая-то логика, возможно, и есть...
– Логика простая: сместили Щербицкого, потрепали, как водится в таких случаях, его окружение – и Лобановский лишился поддержки своего могущественного сюзерена и его присных, остался наедине с критиковавшей его центральной прессой. Ведь прежде ему было наплевать на нее, как говорится, с высокой колокольни. А киевские футбольные журналисты, среди которых немало людей знающих, вынуждены были воспевать наряд голого короля. После смещения Щербицкого Лобановскому уже надо было отвечать (и не свысока, как, раньше, а по существу) на многочисленные конкретные вопросы киевских болельщиков, тоже хорошо знающих футбол. Тем более, что зрителей, как известно, в дни календарных матчей собиралось на Республиканском стадионе все меньше и меньше. Шли слухи также о том, что какой-то афронт тренеру назревал и в самой безгласной дотоле команде.
– Хочу сказать несколько слов о коллегах – киевских журналистах. Многие из них, будучи лишенными возможности делиться в печати своими соображениями о киевском «Динамо» и его главном тренере, все же брали своеобразный реванш на тех редких встречах с Лобановским, которые устраивались, кстати, лишь по его, а не по нашему желанно. Но там Лобановскому, задавали и малоприятные для него вопросы. Почему, скажем, так невыразительна порой игра киевлян?
– И что же он отвечал?
А ничего. Все время внушал нам, что главное в футболе – очки, а зрелищным или незрелищным путем они добыты – значения не имеет. Повторял от раза к разу, что футбол – это вам, дескать, не шоу, а место в таблице и т. д. и т. п. Порой, знаете, нам даже не верилось, что это твердит такой яркий, интересный и необыкновенно зрелищный в прошлом игрок!
– Да, он был гордостью своего первого тренера Михаила Корсунского, из футбольной школы которого вышло, как известно, множество первоклассных игроков. Но Лобановского он ставил выше всех, говорил, что у этого долговязого рыжего паренька бесценный талант.
Может быть, расскажете вкратце о Корсунском? Ведь он уже забыт, хотя умер сравнительно недавно.
– Когда создадут музей украинского футбола, в нем, наверняка, будет стенд, на котором разместятся вокруг большого портрета Корсунского фотографии его учеников, ставших знаменитостями. А если появятся у нас, наконец, по-настоящему пытливые исследователи проблем эффективной подготовки юных дарований, они посвятят, возможно, опыту Корсунского специальные труды.
– Но хотя бы в общем и целом этот опыт можно показать?
– Абрис педагогики Корсунского заключался в следующем. После того, как дети проходили первичный курс обучения работе с мячом и довольно основательную физподготовку, Корсунский формировал из них несколько команд, причем. в каждой ребята подбирались как бы сами собой, по своей воле. А между тем Корсунский терпеливо опрашивал всех примерно по такому принципу: «Коля, – выяснял он у мальчика, которого намечал, допустим, в центральные защитники, – а кого бы ты хотел иметь ближайшим партнером справа? Васю, говоришь? Хорошо. А если не Васю? Игоря? Ладно. А слева? Сережу? А если не Сережу?». И т. д. и т. п. Все эти сведения Корсунский заносил в какой-то гроссбух, а затем долго над ним колдовал. В результате, в команде каждый находил на ближайших с ним позициях именно тех, с кем играть ему было приятно и удобно. А играли они самозабвенно! Он им не мешал. «Благодаря этому, – рассказывал Корсунский, – они раскрываются до конца, выявляют свои самые сильные стороны». Любопытно, что опросы, с помощью которых Корсунский регулировал составы команд, он практиковал во всех возрастных группах:
Но ведь подобные методы «подбора и расстановки кадров» пропагандирует, если не ошибаюсь, наука, именуемая социометрией. Так что Корсунский, выходит, был социометристом?
– Он этого слова и не слышал! Тем паче, что в нашей стране названная вами наука и поныне не прижилась, а уж в былые времена власти привечали ее примерно так же, как кибернетику да генетику...
Однако же вернемся к Лобановскому. По каким параметрам, интересно, Корсунский его выделял?
– Он говорил: «У этого мальчика есть буквально все, чтобы стать выдающимся центрфорвардом, – быстрый ум, редкий глазомер, поразительная для его высокого роста ловкость и координированность движений, мощный накатистый бег, отличная прыгучесть, комбинационный дар, трудолюбие, смелость, точность ударов и передач, филигранная техника и тонкий дриблинг. Уложить его на газон можно только ударами по ногам сзади». Эти слова Корсунского я привожу по памяти, но они записаны в одном из моих тогдашних блокнотов.
Я хорошо помню, как Лобановского пригласили в юношескую сборную СССР, как он творил там чудеса!
– Верно, творил. И все же характера ему недоставало... Это требует пояснения. Дело в том, что Лобановский, несмотря на свою молодость, не мог не понимать: его коронное место то, на котором он может добиться наибольшего успеха,– в центре линии нападения (в ту пору у нас играли еще по системе дубль-ве). И вот, когда он стал центрфорвардом киевского «Динамо», когда его пригласили в этом же качестве в сборную страны, то есть, когда Лобановский обратил на себя внимание публики, специалистов, прессы, он неожиданно согласился перейти на левый край. Для Корсунского, с которым мы были дружны, да и для меня тоже, это было, как обвал в горах!
Аркадий Романович, должен признаться, что, готовясь к этому интервью, я прочитал довольно много ваших материалов, даже тридцатилетней и большей давности. Будучи и сам уже газетчиком не юным, я, конечно, всего мною написанного не помню. А вот вы свою статью шестидесятого года – «Виолончель или скрипка?» – помните?
– Помню, что писал ее в невероятной спешке для одного из первых номеров еженедельника «Футбол» (предшественника «Футбола–Хоккея», а ныне – снова «Футбола»). А торопился потому, что надеялся воспрепятствовать окончательному переводу «первой скрипки» киевского «Динамо» в «виолончелисты».
То есть, переводу Лобановского с центра на край, в результате которого, по вашему мнению, потеряли бы многое не только он сам и киевское «Динамо», но и советский футбол в целом? Ведь стопроцентный талант центрфорварда – явление необычайно редкое...
– Разумеется.
И ваша тревога была не напрасной – в конечном счете вы оказались правы, ибо, когда Лобановского лет примерно через пять возвратили в центрфорварды, правда, не в Киеве, а в Одессе и Донецке, он играл в «Черноморце» и «Шахтере» интересно, полезно и даже очень заметно, однако в сборную СССР его уже не приглашали. Да и как левый крайний он карьеры по большому счету не сделал. Во всяком случае, и в этом амплуа тренеры национальной сборной его не замечали... А что же сам Лобановский, он-то как на вашу статью в «Футболе» реагировал?
– Лобановский был со мной полностью согласен, но... лишь в разговорах наедине. Перечить же тогдашнему тренеру Соловьеву не осмеливался. Кстати сказать, я бы не хотел преувеличивать в данном случае своей компетенции – буквально все крупные футбольные авторитеты придерживались той же; точки зрения.
Но Соловьев-то почему принял такое решение?
– О, это целая история! Во-первых, в киевском «Динамо» просто не было тогда на левом краю «узкого специалиста», и Соловьев понимал, что Лобановский на этой позиции сыграет лучше других. Во-вторых, и это более существенно, в футбольных командах обычно не без интриг. В киевском «Динамо» имелся уже сильный центрфорвард – двадцатипятилетний Виктор Каневский (тоже ученик Корсунского). Спаренный же центр нападения Каневский – Лобановский был вдвойне опасен для любой обороны. Но Каневского тревожила мысль о том, что двадцатидвухлетний и, прямо скажем, более одаренный Лобановский перетянет одеяло на себя. И когда на левом краю нападения открылась вакансия, Каневский – на правах премьера – попросил Соловьева, чтобы туда был переведен именно Лобановский. Намекая, что в противном случае, уйдет из команды…
И Соловьев во избежание конфликта пожертвовал Лобановским?
– Выходит, так.
Но что же в этой ситуации мог предпринять сам Лобановский?
– Вот тут-то он и проявил слабость характера. Ведь его не менее охотно, чем Каневского, поставили бы в центр нападения тренеры большинства именитых клубов.
– Вы полагаете, значит, что киевское «Динамо» Лобановский должен был тогда покинуть?
– Я считал, что, по крайней мере, ему надлежало предъявить Соловьеву встречный ультиматум, твердо дав понять, что не только Каневский, а и он может уйти из «Динамо» не в худший клуб. И уже со своей стороны, дабы придать Лобановскому большую уверенность в себе, я устроил ему в 1960 году встречу с Бесковым, только что принявшим команду ЦСКА. Происходил этот разговор Бескова с Лобановским в моем присутствии... Между прочим, как-то «двумя годами позже Соловьев неожиданно перевел Лобановского в центр нападения, объединив в связке с Каневским. Игра была против ереванского «Спартака» (нынешнего «Арарата»), и о ней много писали. Киевляне разгромили соперников, забив восемь мячей! Тандем Лобановский – Каневский взаимодействовал «с листа», импровизируя, но, тем не менее, чрезвычайно эффективно. Скажу вам, что более красивой игры киевского «Динамо» я дотоле не видел, хотя следил за командой со дня ее основания... И вот ведь что интересно: уже в следующем матче Лобановский вновь оказался на левом краю. В чем был смысл его одноразового перевода в центр, составляло какую-то тренерскую тайну. То ли Соловьев решил «повоспитывать» Каневского, показав ему, какой заменой он располагает, то ли не терпелось испытать на левом краю приглашенного из Львова молодого и весьма одаренного специалиста на этой позиции Басалика. А возможно, имел место и какой-то иной тренерский замысел. Однако же в следующем матче Лобановский снова безропотно возвратился на край... Словом, я убежден: если бы Лобановский, проявив характер, закрепил тогда за собой место центрального нападающего в Киеве либо уехал в Москву, его имя вошло бы в тот короткий и славный список выдающихся советских центрфорвардов, в котором значатся имена Федотова, Боброва, Стрельцова...
Но он прославился своим «сухим листом» – «фирменным» угловым!
– Да уж, таких корнеров никто больше не подавал! Лобановский, правда, с присущей ему в этом отношении скромностью, уверяет время от времени своих интервьюеров, будто не хуже, чем он, подавали угловые в киевском «Динамо» Грамматикопуло, Литовченко и Рац. Но это не так. Ведя однажды телерепортаж из Киева, я сказал, что корнер Лобановского – это тридцать процентов гола. И надо же – он подал третий в этом матче угловой, а Базилевич, вынырнув из гущи игроков у дальней штанги, забил головой свой дежурный гол! В чем особенность корнера Лобановского? В очень сильном ударе по мячу, который достигался в результате высочайшей скорости разбега под точно рассчитанным острым углом. А развить такую скорость позволяла, в свою очередь, необычная длина» разбега. Ведь на наших стадионах поля окаймлены беговыми дорожками, и подающему угловой есть где разбежаться. На западных же и южноамериканских чисто футбольных стадионах (которых у нас пока нет) длинный разбег невозможен, и по этой причине Лобановский свой в полном смысле слова цирковой трюк показывать там не мог: ведь с короткого разбега мощный резаный удар по мячу не получается, а следовательно, и обороты мяча уже не те, и неожиданность его отвесного падения в заранее известной партнерам «мертвой точке» совсем не та. Но на отечественных стадионах корнеры Лобановского воспринимались с упоением, как маленькие футбольные спектакли.
И тем не менее, когда тренером киевского «Динамо» стал Маслов, он тотчас же усадил Лобановского на скамейку запасных.
– Нет, он сделал это не сразу, хотя и очень того хотел...
Аркадий Романович, не кажется ли вам, что тогдашнюю коллизию Маслов – Лобановский до сих пор еще окутывает какая-то тайна? В свое время об отчислении из «Динамо» Лобановского писали и в киевской и в центральной прессе довольно много, но вот о конкретных мотивах масловского решения – как-то невразумительно, невнятно. Толком, во всяком случае, понять ничего нельзя было...
– Маслов отчислил из команды не только Лобановского, а чуть позже и Базилевича, и Каневского. И вот она, ирония судьбы: Каневский нашел пристанище в «Черноморце», где уже солировал Лобановский, и вот там-то, наконец, они образовали дружный центровой тандем. Увы, ненадолго! Тридцатилетний Каневский был уже на излете сил и вскоре стал пробовать себя на тренерском поприще. Относительно же коллизии Маслов – Лобановский вы правы – она, можно сказать, ждет еще своих беспристрастных исследователей. Напишут ведь когда-нибудь историю киевского «Динамо» правдиво, объективно. Уж слишком много в ней (как, впрочем, и в истории всех наших знаменитых команд) белых пятен и всяческих тайн...
–Я думаю, что беспристрастным историкам киевского «Динамо» вы могли бы помочь.
– Возможно. Как и многие другие, если бы они решились говорить правду.
Вы могли бы помочь, например, собственным объяснением причин отчисления Лобановского. Ведь будучи в ту пору заведующим корпунктом «Советского спорта» по УССР, вы воленс-ноленс находились в гуще событий. Да и писали о них чаще и острее, чем другие.
– Вы мне льстите! Просто как собкор центральной газеты я меньше зависел от киевских властей. Что касается конфликта Маслов – Лобановский, о котором я действительно писал несколько острее, чем другие журналисты, то и тут... Не знаю, как это объяснить... Были тогда темы из футбольной жизни, разработка которых в прессе полностью исключалась, Разве что – в редчайших случаях и лишь с дозволения высоких чинов, когда это было по тем или иным причинам созвучно их интересам.
Что же все-таки тогда произошло?
 – Свою версию могу изложить. Но в ней важны подробности, детали, одной схемой не обойтись.
Я уверен, что читатели «Комсомольского знамени», которых интересует футбольная жизнь во всех ее проявлениях, как раз и хотели бы знать подробности, детали.
– Ну, что ж, расскажу все, что знаю, под вашу, так сказать, ответственность.
Дальнейший рассказ моего собеседника я освобождаю от своих вставок, вопросов и т. д., то есть напрямую перевожу с диктофона на бумагу.
– Когда в конце 1963 года Маслов приехал на один день в Киев для переговоров о предстоящей работе в «Динамо» с председателем Спорткомитета УССР Соколом, последний пригласил на эту беседу своего первого заместителя Мизяка и меня. Помимо прочего, речь зашла, как водится, и о каждом из киевских футболистов. И вот о Лобановском – я это хорошо помню – Маслов отозвался в высшей степени похвально. А когда я заметил, что Лобановский – «генетический» центрфорвард, Маслов сказал, что думал уже об этом, но многое зависит от сложившихся между динамовцами отношений, добавив не без юмора, что отношения эти правят игрою подчас больше, нежели тренеры. Словом, никакого предубеждения против Лобановского у Маслова тогда и в помине не было.
     С предсезонного сбора динамовцев на Черноморском побережье Кавказа вести приходили в Киев утешительные. Нового тренера футболисты приняли хорошо, работала команда дружно, и, в частности, Лобановский устраивал Маслова по всем статьям.
     По окончании сбора команда возвращалась домой самолетом, а он, то ли из-за испортившейся в Киеве погоды, то ли по другим причинам, сделал посадку в Симферополе. Затем вылет откладывался и откладывался. И тогда Маслов велел заказать в ресторане аэропорта для футболистов обед, а к нему подать водку. В киевском «Динамо» прежде такого не бывало, и когда футболисты увидели на столе водку, они глазам не поверили! Маслов предложил выпить за удачу в предстоящем сезоне. Выпили все, кроме Лобановского. Но с его стороны это был не демарш – просто он тогда спиртного в рот не брал. Маслов, однако, попросил его все-таки за успех команды выпить, но когда Лобановский вновь отказался, Маслов довольно зло по его адресу выругался. Лобановский, покраснев, сказал, что подобного обращения с собой не приемлет.
     Мог ли он предположить, что именно в этот момент в его футбольной судьбе решается столь многое? Спустя несколько лет я услышал от Стрельцова, что Маслов, если уж он кого-то из игроков невзлюбил (такое случалось, правда, крайне редко), этих своих антипатий преодолеть уже никогда не мог. Об этом Стрельцов даже где-то написал. Но тогда, в 1964 году, не зная всех особенностей характера Маслова, я тщетно пытался его с Лобановским помирить. И не один я – столь же безуспешно затевали об этом разговор с Масловым другие спортивные журналисты, киевские специалисты футбола, в частности, Идзковский.
     Отчислить из команды Лобановского сразу, как я уже говорил, Маслов не мог. Любимец публики, Лобановский действовал в первых матчах сезона достаточно уверенно. Ведь вы знаете, есть игроки – их большинство, – которые лишь тогда заметны, когда с ними удачно взаимодействуют партнеры. А есть игроки, которые в любой команде, кто бы рядом с ними ни играл, выделяются сами по себе, магнетически притягивают внимание публики. Таков был и Лобановский. Отчего едва ли не в каждом газетном отчете тех лет вы найдете восторженные отзывы о тех или иных его маневрах или ударах, независимо от того, выиграла ли матч его команда, сделала ли ничью или даже проиграла. Так что избавиться от Лобановского было для Маслова делом очень сложным.
     И вот 27 апреля 1964 года на матче в Москве со «Спартаком», когда киевляне повели в счете 1:0, Маслов на 70-й минуте заменил Лобановского защитником Левченко. Ситуацией эта замена как бы оправдывалась. Но только для непосвященных, ибо присутствие на поле Лобановского, который, как правило, оттягивал на себя двух, игроков, было, конечно, большим гарантом удержания счета, нежели количественное усиление защиты. И спартаковцы в конце концов сравняли счет. Однако необходимый Маслову прецедент был создан: впервые за все годы игры Лобановского в киевском «Динами» тренер его заменил! Раньше он покидал поле только из-за травм.
     Свой следующий, восьмой по счету в чемпионате матч киевляне провели 2 мая в Ярославле с «Шинником». И победить не смогли. «Динамо» забило два мяча и столько же пропустило. Игра по телевидению не транслировалась, и Маслов, воспользовавшись этим, сообщил после матча по телефону в Киев, что на редкость слабо провел встречу Лобановский.
     Потом киевляне играли в Москве, Баку и Тбилиси, но Лобановский там даже заявлен в составе не был! Таким образом, игра с «Шинником» стала для него последней в киевском «Динамо». Ну а Маслов, объясняя многочисленным интервьюерам, что его неприятие игры Лобановского состоит исключительно в ее несоответствии последним тактическим веяниям, выглядел в глазах доверчивых болельщиков, привыкших всякое печатное слово о футболе принимать за чистую монету, безусловно, правым. Тем паче, что в 1964 году киевское «Динамо» играло гораздо сильнее, чем в предыдущем сезоне.
     Наконец, продержав Лобановского «вне игры» около года (и тем самым изрядно потрепав ему нервы), Маслов объявил, что не возражает против его перехода в другую команду. Однако, опасаясь, что он окажется в одном из ведущих московских клубов и зная, что семья Лобановских чрезвычайно дорожит полученной недавно в центре Киева квартирой, Маслов намекнул, что в случае перехода в московскую команду, Лобановский может этой квартиры лишиться. Сообщил об этом Маслов и мне. А один из руководителей Спорткомитета республики «дружески» порекомендовал в той же связи Лобановскому перейти в какую-нибудь из украинских команд. Тщетно пытался я убедить Лобановского, что его просто берут «на пушку», что квартиру отобрать у него никто не имеет права. Увы, характера противостоять интриге у Лобановского опять не хватило, и он в 1965 году очутился в «Черноморце»!
Грустная история, Аркадий Романович...
– Но и после этого страсти вокруг Лобановского не утихали. В Киеве и Москве спортивная пресса отзывалась о нем почему-то только негативно. Впрочем, не «почему-то», а с подачи Маслова, который в своих интервью неизменно характеризовал Лобановского как игрока старомодного, находя у него все новые и новые недостатки. Помню, как в таком же духе проехались по Лобановскому в течение одной лишь недели – с 16 по 23 октября 1966 года – три газеты: «Советский спорт», «Спортивная газета» и «Комсомольское знамя». Можете себе представить, как все это Лобановского огорчало и угнетало. Вот что он писал мне из Одессы 31 октября 1966 года: «То, что было напечатано в «Советском спорте» и в «Спортивной газете», безусловно, неприятные вещи. Тем более, что они полностью не обоснованные. Подобные заметки начали появляться в конце прошлого сезона в местной прессе. Со статьей о команде «Черноморец» в газете «Знамя коммунизма» выступил Леонтьев. В этой статье он разбирал игру команды «Черноморец» в матче против ЦСКА. в Москве. Скажу заранее, что эту игру мы выиграли со счетом 1:0, что автором гола был Лобановский, что в спортивном выпуске по радио отметили отличную игру Лобановского. А вот Леонтьев написал, что Лобановский является тормозом команды, передерживает мяч и в общем, как я понял, мешает игре команды, В этом году уже было написано много подобных статей. Особенно мне тяжело было и играть, и читать спортивные отчеты в период защиты диплома... Мне очень хочется с вами встретиться и поговорить о многих вещах... Из команды «Черноморец», я думаю, придется уйти, даже если бы заставляли там играть. Но вот куда пойти играть, это очень сложный вопрос. И вообще, стоит ли играть сейчас? Обо всем этом я с вами и хотел бы посоветоваться. Только у меня к вам просьба. Пусть все эти будет пока между нами. Если в Одессе узнают, что я ухожу, мне могут сделать много нехороших вещей...».
Позвольте все же, Аркадий Романович, возвратить вас в 1964 год, а еще конкретней – в ресторан Симферопольского аэропорта. Ведь иному читателю может показаться невероятным, чтобы тренер заказывал команде водку! Недавно, правда, вы же поведали со страниц «Футбола» – в отечественной печати такое появилось впервые, – что «среднестатистический» советский футболист – человек пьющий. Причем – потребляет, так сказать, для расслабления, больше спиртного, а главное – худшего качества, чем его зарубежный собрат. Соотнеся же это наблюдение с тем, что в подавляющем своем большинстве футболисты наши «рекрутировались» до сих пор из бедных или даже очень бедных семейств, основной рацион которых состоял из картошки, хлеба и капусты, а вдобавок ко всему они не умеют, к сожалению, полноценно отдыхать за пределами тренировочных баз, вы именно этими факторами объясняли тот достаточно известный феномен, что «среднестатистический» советский футболист завершает спортивный путь почти на три года раньше зарубежного коллеги... Итак, наши мастера футбола – люди пьющие. Но чтобы сам тренер выставлял им на стол спиртное?!
– О, надо было знать этого человека! В какой бы команде Маслов ни работал, он позволял футболистам в свободное время заниматься кто чем желает, полагая, что они сами знают, какие развлечения могут пойти им во вред. И разрешая, в частности, игрокам выпивать, отдавал себе отчет в том, что запретами лишь загонял бы эту привычку в подполье. Почти всем игрокам (а также тренерам и судьям) не помогают никакие таблетки, чтобы снять после матча напряжение, начать думать о чем-то другом и, наконец, заснуть. А выпьешь – напряжение постепенно спадает и часам к двум–трем ночи приходит сон. Да и то некрепкий... Теперь – конкретно об интересующем вас эпизоде. Ранней весной 1964 года футболисты киевского «Динамо» провели на юге тяжелейший полуторамесячный сбор, меся грязь на скользких, сырых, тяжелых полях. Они устали, соскучились по семьям, а через несколько дней начинался чемпионат страны с его бесконечными для футболистов переездами и перелетами. Был, конечно, утомлен и Маслов, которому тогда перевалило уже за пятьдесят. А тут еще бессмысленное, раздражающее многочасовое сидение в унылом провинциальном аэропорту. Требовалась какая-то разрядка – и единственный способ достичь ее в этой ситуации, виделся Маслову в коллективном застолье. И вот в такой важный момент, да еще перед началом первого сезона работы Маслова в киевском «Динамо» закапризничал на глазах у всех игроков Лобановский. Этого-то Маслов до конца своей жизни (а умер он спустя двенадцать лет, в 1977 году), простить Лобановскому не мог.
Не хотите ли вы сказать, что Лобановский должен был поступиться принципами?
– Я думаю, что оптимального решения в той непростой для себя ситуации он по молодости лет не нашел. Впрочем, задним умом мы все крепки.
А мне кажется, не в молодости дело, ведь психологической тонкости Лобановскому и позднее частенько недоставало. Взять хотя бы вечные его конфликты с журналистами – из числа тех, конечно, кто не считал себя обязанным смотреть ему в рот, поддакивать каждому его слову. Кто-то даже написал, что ни над одним тренером в мире пресса не иронизировала больше, чем над Лобановским... От великого до смешного...
– Великим игроком Лобановский стать мог, но вот великого тренера я в нем не вижу. Хотя в бюллетене «Атака», выпускаемом футбольным клубом «Динамо» (Киев), его аттестуют тренером столетия, тренером-титаном, равного которому мир в этом веке уже не дождется.
Причем пишут это на полном, так сказать, серьезе. Но мне хотелось бы разгадать при вашем содействии давно интригующую меня загадку: почему Лобановский, столько от Маслова претерпевший как игрок, а затем не признанный им и как тренер, тем не менее называет Маслова при каждом удобном случае своим учителем?
– Позвольте и мне, в свою очередь, задать вам встречный вопрос: а откуда вы взяли, что Маслов не признавал Лобановского и как тренера?
Имею на сей счет неопровержимый «вещдок»...
– В этом аспекте и я кое-что знаю, но вначале хотел бы послушать вас.
Пожалуйста. В 1974 году по окончании первого круга чемпионата страны редакция «Футбола-Хоккея» обратилась к Маслову с просьбой поделиться впечатлениями об этом цикле игр. И Маслов, в частности, заявил, что динамовцы Киева, которых в 1974 году начал как раз тренировать Лобановский, быстро теряют все свои самые лучшие качества, причем происходит это с ними лишь потому, что команда решает на поле только примитивные задачи. Для справки называю номер «Футбола–Хоккея» – тридцатый, можете свериться.
– Это высказывание Маслова я помню. Парадокс его заключался в том, что в первом круге чемпионата-74 киевляне уверенно лидировали, а в конце сезона сделали дубль, выиграв и чемпионат, и кубок. Так что очень многие восприняли тогда суждение Маслова как необъективное. Говорили даже, что Масловым движет лишь его старая неприязнь к Лобановскому. Верил в это в течение какого-то времени и я, грешный.
А сейчас что думаете?
– Согласитесь, что ваш вопрос подразумевает новый поворот темы. Впрочем, я не отказываюсь поговорить и об этом. Но для начала скажу, что Лобановский – действительно ученик Маслова.
Аркадий Романович, ведь все-таки кроется какая-то загадка в том, что Лобановский называет Маслова своим учителем? Маслова, который выводит его из состава, «гноит» в течение года на скамейке, «сплавляет» в заведомо не очень сильную команду, негативно отзывается о нем как об игроке и тренере... Наконец, как вы оцениваете то, что произошло 7 мая 1975 года на стадионе «Раздан»?
– История, действительно, некрасивая. Особенно, если вспомнить, что через неделю киевское «Динамо» ждала в Базеле игра с «Ференцварошем»...
Напомним читателям «КЗ», что 7 мая 1975 года киевляне проводили на выезде очередную встречу первенства СССР – с «Араратом». Ереванцами руководил тогда Маслов. Гости сразу повели в счете и сумели победить – 3:2. Но при этом Блохина увезли в больницу и наложили на ногу, пять швов, травмированы были Колотов, Онищенко и Мунтян. Иными словами, ереванская команда, которая никогда прежде грубой игрой не отличалась, была на сей раз неузнаваема! Как сообщает историк «Динамо» Борис Нартовский, из числа киевлян «по ногам в тот день на «Раздане» не получили разве что игроки, сидевшие на скамейке запасных». И дальше у того же Нартовского читаем: «Трудно даже предположить, что на подобные действия мог нацелить футболистов Маслов». Но так или иначе, а еще в день игры участие в финальном матче европейского Кубка обладателей кубков оказалось для трех ведущих мастеров киевского «Динамо» под вопросом. Лишь благодаря усилиям медиков они вышли на поле. И хорошо еще, что киевлян ждала в Базеле игра, с «Ференцварошем», а не с «Эйндховеном», который они победили в полуфинале.
Выходит, и побоище на «Раздане» Лобановский простил Маслову? Ну, не загадка ли?
– Все это представляется загадкой лишь потому, что Лобановский, сообщая о своем ученичестве у Маслова, не слишком вдается в детальные объяснения по части того, что именно он почерпнул у своего учителя, чем ценен для него конкретный масловский опыт. А объяснил бы подробно и предметно – никаких загадок, я уверен, не было бы.
Но у нас с вами есть выход: рассказать, в чем состояли особенности работы Маслова. А затем соотнести их с особенностями работы Лобановского. В свое время вы написали о Маслове не одну статью. Может быть, напомните о них читателям «КЗ»?
– Сделаю это охотно, тем более, что одна из статей о Маслове принесла мне в свое время немало неприятностей. Называлась она «Что такое «театр футболиста»?» и была напечатана в начале 1968 года в двух номерах газеты «Советский спорт».
Как же, как же! Грандиозный скандал вокруг нее разразился!
– Я, конечно, допускал, что публикация этой статьи не порадует Маслова: в то время он был в зените славы (киевское «Динамо» второй раз подряд выиграло чемпионат страны), а я в разгар всяческих воскурений Маслову фимиама (в Киеве ему посвящались даже песни и стихи!) писал, что, если Маслов не перестанет внедрять в игру «Динамо» не до конца им самим понятые теории, киевская команда неизбежно ослабеет. Между прочим, эти же соображения я высказал в конце 1967 года в «Спортивной газете», и к напечатанию этой статьи Маслов отнесся без видимых эмоций, продолжая как ни в чем не бывало дружелюбно беседовать со мной при встречах. А вот в день публикации в «Советском спорте» первой части статьи «Что такое «театр футболиста»?» он позвонил в редакцию (Маслов находился тогда в Москве, проводя свой отпуск дома, с семьей) и сказал сотруднику отдела футбола, известному в прошлом вратарю «Спартака» Леонтьеву: «Пусть теперь киевское «Динамо» тренирует Галинский!». И о том же телеграфно сообщил в Киев.
Какова же была реакция киевского начальства?
– Удостоверившись, что эта парадоксальная телеграмма в самом деле дана Масловым, и полагая, что разобиженную знаменитость необходимо как-то ублажить, руководство Спорткомитета УССР поручило начальнику отдела футбола Мартынюку, который отправлялся как раз в Москву на пленум Федерации футбола СССР, выступить там с осуждением моей статьи. Мартынюк старался вовсю, однако присутствовавшего на пленуме Маслова его выступление почему-то не удовлетворило. И хотя отпуск у Маслова уже закончился, он упорно продолжал сидеть в Москве. Тогда киевские власти сделали еще один ход. В ЦК Компартии Украины спортом ведал отдел административных органов, и заведующий этим отделом Опанасюк, позвонив главному редактору «Советского спорта» Новоскольцеву, потребовал немедленно пресечь деятельность зав. корпунктом «Советского спорта» Галинского в Киеве. И Новоскольцев, недолго думая, отдал приказ о моем переводе на более низкую должность – разъездного корреспондента.
Да, «оттепель» к тому времени уже забывалась...
– Не совсем, поскольку в редакции этот приказ вызвал у многих возмущение. Выходило, что Новоскольцев безо всякой борьбы отдал собкора на съедение местным властям. В связи с чем два сотрудника редакции – писатель Кикнадзе и заслуженный мастер спорта Иванов – отправились в Отдел пропаганды ЦК КПСС к заведующему сектором газет Власову. В результате к вечеру того же дня я был в должности заведующего украинским корпунктом восстановлен.
–А что же Маслов?
– А Маслов из Москвы по-прежнему не уезжал. Причем, в действительности, как он позже сам мне говорил, вовсе не был на меня рассержен. Но Маслов являлся закадычным другом тогдашнего заведующего отделом футбола газеты «Советский спорт» Виттенберга, который дирижировал в данном случае поведением Маслова в собственных интересах. Виттенберг был одаренный журналист (он печатался под псевдонимом «А. Вит»), однако, просидев несколько лет ни за что ни про что в сталинских лагерях, всячески старался избегать не только критических, но и проблемных выступлений. Больше того, Виттенберг подчас опасался публиковать под своим именем даже статьи о тактике футбола, отчего выходили они за подписью его друга Маслова, который, конечно же, возвращал настоящему их автору гонорар. К «масловским» статьям Виттенберг придумывал звучные названия: «И щит, и мяч», «Мексиканские ожидания», «Все начинается с мечты», «Калифорнийские клипперы» и т. п. Но когда я познакомился с Масловым лично, то был шокирован оборотами его речи, никак не вязавшимися с изысканным стилем его статей. Мы стояли у раздевалки, когда Маслов обратился к одному из своих помощников: «Я тут с товарищем поговорю, а ты ехай!». Позднее мы стали встречаться и разговаривать чаще, и Маслов как-то сказал мне: «Знаете, кто у меня в Москве пишет? Сашка Виттенберг. Он пишет, а я ему мысли даю...».
Но какой был смысл Виттенбергу подзуживать против вас Маслова?
– Виттенбергу скандал вокруг моей статьи был крайне желателен, поскольку он увидел в нем неплохой способ поставить на место сразу трех руководителей редакции «Советского спорта». Дело в том, что главный редактор Новоскольцев, его заместитель Шевцов и ответственный секретарь Близнюк, желая продемонстрировать редакционному коллективу, что, дескать, отдел футбола работает вполсилы, решили сами заказать и опубликовать – в обход отдела футбола! – несколько интересных проблемных статей. Близнюк, который был родом с Украины, познакомил Новоскольцева и Шевцова с моей статьей в «Спортивной газете» и затем попросил меня (от имени «главного») срочно написать для «Советского спорта» статью о «театре футболиста», пошире развернув аргументацию, изложенную ранее в киевской газете. Не подозревая о редакционных хитросплетениях, я это задание охотно выполнил. Но теперь уже Виттенберг, отдел которого работал, кстати, очень хорошо, захотел показать всем, что статья на футбольную тему, которую «главный» заказал и «опубликовал, минуя виттенберговский отдел, принесла газете только вред!
А как же соображения морального плана? Ведь вами при этом играли, как пешкой.
– О, такие «мелочи» участников интриги совершенно не волновали!.. А тем временем Маслов, побуждаемый Виттенбергом, продолжал накалять обстановку и возвращаться в Киев отказывался.
(Окончание интервью А.Р. Галинского читайте, пожалуйста, в разделе "Этюды о советском футболе"). 
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Имя:
E-mail:
Текст:
Код: