Главная
Карта сайта
Написать письмо
Админ
 МОЙ БЛОГ
О пользе одиночества
                          
     … Сегодня смотрел по спутниковому ТВ передачу-монолог Марлена Хуциева, и он рассказал там об одном эпизоде своей жизни. На знаменитом совещании времен Никиты Сергеевича тогдашний генсек, завершая выступление, в пух и прах разбил фильм Хуциева «Застава Ильича», который как раз только вышел. И так он «врубил» и по фильму, и по режиссеру… Когда Хуциев, оглушенный этой критикой – незаслуженной по содержанию и недопустимо резкой по форме, вышел вместе со всеми из зала (случилось это аккурат в самом конце совещания), и вышел растерянный в фойе, и в какой-то момент почувствовал, что стоит совершенно один. А людской поток, в котором было, несомненно, множество его знакомых, приятелей и даже друзей, старательно огибает его. Так  ручей минует  препятствие, встреченное на  пути. 
     И пока он это соображал и собирался с духом, кто-то сбоку, а глаза Хуциева были опущены, так что он и периферийным зрением не сразу заметил, прикоснулся к его рукаву и спросил тихо:
   - Вы, наверное, сейчас сильно расстроены? Да?
     Хуциев что-то ответил, в том смысле: да, конечно, расстроен, что говорить, мол.
   - Не расстраивайтесь, знаете, наберитесь терпения, нельзя расстраиваться, надо свое все равно делать.
     Человеком, сказавшим эти слова, был Александр Солженицын.
     В фильме Марлен Хуциев говорит: «Я никогда не рассказывал никому про этот случай, чтобы не выпендриваться».
     Все это близко, потому как приходилось оказываться в приблизительно схожей ситуации. Когда-то, в году 1989 или 90-м, в разгар перестройки в Москве, когда на Украине еще и конь не валялся, пригласили на какой-то двадцать восьмой или девятый съезд компартии Украины. Не помню точно на какой, но будто бы этот съезд был последним перед роспуском компартии. Работал тогда редактором газеты «Независимость», которую переименовал из «Комсомольского знамени». Мы жутко «левачили», бежали впереди паровоза, и нашу газету называли украинским «Огоньком».
     Не помню деталей, как попал на тот съезд, и почему именно пригласительный прислали редактору «Независимости», так как компартию мы «припечатывали» в каждом номере так, что аж дым шел. Короче, идти я не собирался, но каким-то образом оказался во дворце «Украина», кажется, кто-то позвонил, сказал, что будет интересно. Может, сработала инерция - быть приглашенным в совковые времена на съезд партии и не пойти - невозможно. Короче, пришел, да еще с опозданием, отыскал свое место на галерке. Тогда практиковалось «загонять» журналистов на самый верх, в последние ряды балкона, чтобы не мозолили без надобности глаза начальству.
     Как-то  получилось, что мест там оказалось навалом, и я сидел в окружении полупустых кресел, даже на одно из них положил свою редакторскую папку. По привычке там у меня были материалы, которые надлежало прочесть, так что я  их благополучно просматривал, чтобы хоть чем-то заняться, и в полуха слушал.
     Удивило, что никто из редакторской или журналистской братии не подсел или хотя бы окрикнул по обыкновению, не плюхнулся рядом, чтобы обменяться новостями или просто поболтать. Впрочем, может, думаю сейчас, уже задним числом так думаю, на самом же деле рассеяно слушал, как читал доклад тогдашний лидер КПУ Станислав Гуренко. 
     Собственно, лидером его можно назвать чисто условно. Он выдвинулся на руководящие посты после смерти Щербицкого и перевода в Москву Ивашко. До этого слыл «одним из» и, конечно, Щербицкому уступал, как говорится, росточком партийным не вышел. Но компенсировал  яростным дуболомством, неистовым до невменяемости фанатизмом, показушной преданностью коммунистическим догмам.
     Уже собирался идти в буфет, выпить коньяку и ехать на работу, как генсек, неожиданно для меня, перешел к разделу об идеологии в целом и к прессе в частности. Тогда в Киеве редко какой хурал обходился без шельмования журналистов. Так и вышло: вскоре услышал я название своей газеты, в скобках – фамилию редактора – и три или четыре уничижительных абзаца жутчайших помоев в адрес газеты и свой личный. Скорее, отборного компартийного, фигурально выражаясь, мата, да такого, что во времена Сталина не выйти бы мне из этого зала. 
Такое впечатление, что сверху выплеснули на тебя ведро дерьма.
     И пока я осознавал, что же, собственно, произошло, и зачем я здесь оказался, кто-то из коллег, сидящих внизу на два или три ряда, оглянулся на меня, даже нехороший блеск в глазах мелькнул.  По-моему –  редактриса «детской» газеты, которая обычно заверяла в верности партии на всяких комсомольских форумах и вечно клянчила бюджетных денег. Потом что-то зашептала соседе, и я только услыхал свою фамилию.
     И вдруг дошло: как это все разыграно тонко – и с приглашением сюда, где полный зал каких-то непонятных людей с большими красными бантами, как на демонстрации 7 ноября, в той, другой жизни, и почему кресла возле меня пусты, и «вставка» в доклад генсеку – все это выстроилось в один ряд. И я  - «посередине, словно лошадь в магазине», как дурень с помытой шеей.
     Здесь как раз объявили перерыв, и все рванули в буфеты, и мое положение становилось совсем двусмысленным – идти в буфет, и пить коньяк было бы просто глупо. И пока я шел – спускался с третьего этажа на первый, в фойе, и брал свой плащ в гардеробе, и снова пересекал фойе, мне казалось, что все расступались старательно, чтобы ненароком не встретиться взглядом, и уж тем более – не приведи господи, не поздороваться за руку. Наверное,  так проходят сквозь стену.
     Как же я тогда - а теперь еще больше - ненавижу этот хохляцко-лакейский подхалимаж, эту готовность лизать задницу хоть какому - все равно! - только бы начальству. Фашистов когда-то встречали у въезда в Киев с цветами, поклоны били. Пришли советы - еще ниже клянялись. Рух у власти - перекрасились по-быстрому, оранжевые, донецкие, а мы все те же: чего изволите? Может, ножки помыть, тепленькую ванну? И поскорей "заложить" своих. Предательство у хохлов в крови, в генах.
     С подобным доводилось сталкиваться еще не раз. Однажды это произошло на совещании у Фокина в Кабмине, когда, чтобы добиться его благоволения, «набрать очки», меня шельмовали те, кого я считал своими товарищами. И тогда все было тонко так подстроено - совещание у премьера, которого газета последовательно отправляли в отставку (и вскоре отправили), неожиданное приглашение (мы были не вхожи), режиссированная, вернее – «скомбинированная съемка» - и то же состояние после, будто на тебя ведро дерьма выплеснули.
     Когда много позже спросил у Вячеслава Михайловича:  вас много предавали, вы часто оставались одни, не боитесь – всех растерять и остаться одному? И он ответил в том смысле, что да, мол, часто, и сперва расстраивался, нервничал, пока не пришло понимание, что ничего в этом страшного нет. Если ты только уверен в своей правоте, если остаешься один в борьбе за идею, если веришь себе, знаешь, что прав. Тогда и люди, бывало такое, которые тебя бросили, могут вернуться, почувствуют твою правоту, и все образуется. И бояться этого не надо…

     Мне кажется, теперь уже и не боюсь, привык. Кривая негатива и подлости в обществе настолько зашкаливает все нормы приличия, не говоря о нормах морали, нрпавственности, что  просто не реагируешь.
     А фильм Марлена Хуциева «Июльский дождь» в студенческие годы смотрели раз по десять-пятнадцать. Он шел "третьим экраном", в отдаленных, захолустных кинотеатрах типа "Зірки" на улице Кривоноса, так что туда еще, попробуй, доберись на дребезжащем промерзлом насквозь старом киевском трамвае з заиндивелыми стеклами. Но фильм того стоил. Там Юрий Визбор в главной роли, и песня – одна из самых любимых: «Спокойно, дружище, спокойно, У нас еще все впереди..."
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Имя:
E-mail:
Текст:
Код: