Главная
Карта сайта
Написать письмо
Админ
 МОЙ БЛОГ
Уроки
     Сейчас, когда волна цензуры и идеологической лжи в Украине реальна как никогда, предлагаю материал о том, как три десятилетия назад группа литературных однодумцев выступила против цензуры, против системы. Нам ведь это еще предстоит...
Владимир Кулеба.

 

     30 ЛЕТ НАЗАД БЫЛА ПРЕДПРИНЯТА ПОПЫТКА ВЫПУСКА ПЕРВОГО НЕПОДЦЕЗУРНОГО ИЗДАНИЯ. С ЕГО АВТОРАМИ СИСТЕМА ЖЕСТОКО РАСПРАВИЛАСЬ. КОНЕЧНО, НИКТО ТОГДА НЕ ПРЕДЛАГАЛ, ЧТО ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЛЕТ ОНА РУХНЕТ. НО ВРЕМЯ, УВЫ, УШЛО, КАК ПЕСОК ЧЕРЕЗ СИТО – ИХ ВРЕМЯ. ОСТАЛИСЬ ТОЛЬКО ТЕКСТЫ – САМОГО АЛЬМАНАХА, ДА РОМАНА В. АКСЕНОВА «СКАЖИ ИЗЮМ».


     
Из досье: МЕТРОПОЛЬ – литературно-художественный иллюстрированный альманах, работа над которым была завершена в 1979 году. Составителями выступали В. Аксенов, А. Битов, Ф. Искандер, Вик. Ерофеев и Е. Попов. Мысль о подготовке бесцензурного сборника объединила группу из 23 авторов, среди которых были как широко печатающиеся профессиональные литераторы – Б. Ахмадулина, А. Арканов, А. Вознесенский, так и авторы, по той или иной причине редко публиковавшиеся - С. Липкин, И. Лиснянская, а также более известные в других областях литературы  - Ю. Алешковский, Б. Вахтин. Либо те, чьи литературные произведения вовсе не могли пробиться в официальную печать - Ф. Горенштейн, В. Высоцкий, Е. Рейн, Ю. Карабчиевский, Ю. Кублановский, П. Кожевников. В альманахе были представлены работы М. Розовского и В. Тростникова, чья профессиональная деятельность напрямую с литературой не связана. Оформили альманах художники Б. Мессерер и Д. Боровский. Художник А. Брусиловский представил графическую серию, иллюстрирующую стихи Г. Сапгира.
     «Альманах «отверженной» литературы»
     Закавыченные слова принадлежат Василию Аксенову. Означают они лишь то, что в альманах, который они задумали, войдут произведения, отвергнутые раньше цензурой по тем или иным соображениям. Авторы-составители в то время охочи были на всяческие провокации, за что и поплатились. Да они, собственно, не отрицают:
     Виктор Ерофеев: В декабре 1977 года, когда я снимал квартиру напротив Ваганьковского кладбища и каждый день в мои окна нестройно текла похоронная музыка, мне пришла в голову веселая мысль устроить, по примеру московских художников, отвоевавших себе к тому времени хотя бы тень независимости, «бульдозерную» выставку литературы, объединив вокруг самодельного альманаха и признанных и молодых порядочных литераторов. Бомба заключалась именно в смеси диссидентов и не диссидентов - Высоцкого и Вознесенского. Я без труда заразил идеей своего старшего прославленного друга Василия Аксенова (без которого ничего бы не вышло), к делу были привлечены Андрей Битов и мой сверстник Евгений Попов (Фазиль Искандер подключился значительно позже), и оно закрутилось.
      Слова из предисловия к альманаху, что он родился на фоне зубной боли, — не метафора, а реальность. Мы с Аксеновым лечили зубы на улице Вучетича. Нас посадили в соседние кресла. Это был странный интерьер: зал без перегородок, наполненный зубовным скрежетом. Аксенов сразу принял проект издания: это будет альманах «отверженной литературы», который издадим здесь.
     Василий Аксенов: Идея принадлежала Виктору Ерофееву и родилась в пыточном зубоврачебном кресле, оба мы в писательской поликлинике сидели в этих креслах, нам вкололи анестезию - и врач ушел. Вероятно, перекурить или поговорить по телефону. Идея выпустить бесцензурный альманах - такой демонстративный «шиш вам всем» - объясняется, вероятно, тем, что мы находились под местным наркозом. Какая-то часть головы, ведающая, быть может, страхом и осторожностью, оказалась временно усыплена. Ерофеев спросил, как дела. Я сказал, что мне страшно надоело сосать лапу, и сопеть в две дырки, и терпеть закрытия одной вещи за другой, и сочинять в стол, где у меня лежала уже порядочная библиотека. Ну так что, сказал Ерофеев, может, хватит? Эта безумная идея мне понравилась, мы ввели Женю Попова в курс дела (мы с Ерофеевым и Поповым дружили тогда, несмотря на разницу в возрасте, теперь уже в процентном соотношении незначительную). Так все и закрутилось. Больше всего мы боялись, что отнимут рукопись. Так что текст альманаха был загодя отправлен в Париж и в Штаты. Карл Проффер, большой друг советской литературы, изъявил готовность немедля его напечатать».
     Виктор Ерофеев: В течение 1978 года собрали «толстый» альманах, в нем участвовало более двадцати человек, случайных не было, каждый, от Семена Липкина до юного ленинградца Петра Кожевникова, по-своему талантлив. Мы сознательно разрабатывали идею эстетического плюрализма. «МетрОполь» не стал манифестом какой-либо школы. Возникали дискуссии. Были постоянные оппоненты — философы Леонид Баткин и Виктор Тростников. Ядовито спорили между собой Белла Ахмадулина и Инна Лиснянская. Кое-кто забрал рукопись назад. Юрий Трифонов объяснил это тем, что ему лучше бороться с цензурой своими книгами; Булат Окуджава — что он единственный среди нас член партии.
     Составляли «МетрОполь» в однокомнатной квартире на Красноармейской, раньше принадлежавшей уже покойной тогда Евгении Семеновне Гинзбург, автору «Крутого маршрута». Есть символика в выборе места».
     И далее:
     «У «МетрОполя» было много помощников. Они помогали нам клеить страницы, считывать корректуру. Объем альманаха около 40 печатных листов. Стало быть, нужно было наклеить на ватман около 12 000 машинописных страниц, учитывая 12 экземпляров. Как выглядел альманах в его «первом» издании? На ватманскую бумагу наклеивались по четыре машинописных страницы. Такой макет разработал Давид Боровский из Театра на Таганке. Это похоже на двенадцать зеленоватых могильных плит. Вот, опять похоронная тема... Борис Мессерер придумал фронтиспис и марку альманаха — граммофон. Сначала хотели наклеить фотографии авторов. Горенштейн заранее принес две: анфас и профиль. Но потом поняли, что они быстро отклеятся, и отказались. Название принадлежит Аксенову. «МетрОполь» — это литературный процесс здесь, в метрополии. В предисловии, тоже написанном в основном Аксеновым (там чувствуется его стиль), сказано, что альманах — шалаш над лучшим в мире метрополитеном.
     Мы не хотели складывать гору рукописей и сделали альманах в виде готовой книги. Один экземпляр собирались предложить Госкомиздату, другой — ВААПу. Для издания здесь и за рубежом…
     Итак, авторы-составители  не собирались передавать  альманах для публикации  за рубеж. Однако само намерение напечатать его, минуя официально установленный путь, который проходила любая рукопись, вызвало резкое неприятие как идеологического, так и литературного начальства. С составителями (за исключением В. Аксенова, который от встречи отказался), были проведены нелицеприятные беседы в секретариате Московской писательской организации. 
     Неудовлетворенные такой реакцией, инициаторы выпуска альманаха в обход цензуры направляют письмо на имя Л. И. Брежнева и М. В. Зимянина. Его подписали Б. Ахмадулина, А. Битов, В. Аксенов, Вик. Ерофеев, Е. Попов, Ф. Искандер с просьбой разобраться в сложившейся ситуации. 
     Официального ответа на письмо не последовало, однако на состоявшемся совместном заседании секретариата правления и парткома Московской писательской организации, посвященном альманаху, писателями Ф. Кузнецовым, М. Алексеевым, Н. Грибачевым, А. Алексиным, Я. Козловским, Л. Гинзбургом, Ю. Друниной и др. был единодушно осужден сам факт составления неподцензурного альманаха. Присутствовавшие  составители утверждали, что ими движет исключительно забота об обогащении советской литературы, и они не намерены переправлять рукопись за границу. На следующий день они объявили, что не будут проводить ни представление альманаха, ни пресс-конференцию, ему посвященную. Тем не менее, радиостанция «Голос Америки» не преминула оперативно объявить, что альманах уже переправлен на Запад и скоро будет издан. 
     Экземпляр «МетрОполя» был спешным порядком растиражирован американским издательством «Ардис» и выпущен сначала в виде репринта, а впоследствии и заново набранным. Таким образом, альманах перешел из разряда «самиздата» в разряд «тамиздата». 
     Союз писателей предпринял, как сейчас принято говорить, адекватные меры. В многотиражке «Московский литератор» появились материалы совместного заседания секретариата правления и парткома Московской писательской организации под заголовком «Порнография духа» (название «позаимствовано» у Андрея Вознесенского, одного из авторов «МетрОполя»). 
     Как водится, последовали оргвыводы и «ряд ограничительных мероприятий». Незадолго до того принятые в Союз писателей, но еще не получившие членских билетов Е. Попов и Вик. Ерофеев, были из Союза писателей исключены. В знак протеста  И.Лиснянская и С. Липкин выходят из СП. Почти все авторы попадают под негласный запрет, их произведения  продолжительное время не появляются в печати. 
      С позиций сегодняшнего дня любой здравомыслящий человек, прочтя альманах, спросит: почему нельзя было все же опубликовать произведения литераторов? Почти все они, может быть, за малым исключением, реальных, политических проблем вообще не касались. Ну, обращение к тематике, которая не поощрялась (например, религия), пусть - использование ненормативной лексики, или - гротескные ситуации и ирония по отношению к известным фактам истории – но это ведь и все. Куда большую опасность видели тогдашние блюстители идеологической нравственности в намерении уйти из-под надзора государства, бросить  вызов господствующей системе и цензуре как таковой – одной из главных ходульных подпорок, на которой держалась эта система.

     ЧТО ТАКОЕ ЦЕНЗУРА И КАК С НЕЙ БОРОЛИСЬ?
     Недавно студентка-журналистка, державшая экзамен по специальности, не смогла ответить, что такое цензура. И то сказать: без малого двадцать лет прошло-пролетело с тех самых пор, как канула она в лету, а вместе с ней – обязательные атрибуты.  Главлит (для тех, кто не в курсе – комитет по охране государственных тайн в печати), его невзрачно-серые упорно-догматичные чиновники, бдящие за каждым  печатным изданием, радио- и телеканалом, дабы чего-то «не положенного»  не просочилось. Их толстенные «кондуиты», при виде коих слабонервных редакторов хватал Кондратий. Не говоря уже о крест на крест удаленных, с помощью ядовито-красного карандаша фабрики им. Сакко и Ванцетти,  материалах, снятых с газетного номера. Записи о каждом таком происшествии непременно докладывались по начальству и заносились в толстую цензорскую тетрадь. До сих пор вся эта мышиная возня снится душными кошмарами. 
     Замечания цензоров могли касаться самых неожиданных вещей. Например, нельзя было упоминать в «открытой печати» названия определенных пород рыб, бороздящих далекие и неведомые неискушенному столичному читателю северные моря. Ларчик открывался просто: браконьеры настолько увлеклись незаконным промыслом, что поставили на грань выживания определенные виды осетровых. Но занесли их не в «красную» книгу, а в цензорский «поминальник», дабы население не шибко нервничало по данному поводу. В киевских газетах строго-настрого запрещалось упоминать название большинства «оборонных» предприятий, составлявших тогда становой хребет столичной промышленности. Например, завод имени Артема. Хотя аккурат напротив  проходной предприятия располагалась троллейбусная остановка «Завод Артема». 
     
Существовала еще и военная цензура, вымарывавшая любую подробность воинской службы, например, факты пресловутой «дедовщины». Во время афганской войны запрещалось сообщать в той же «открытой печати» о гибели в одном бою более чем двух «воинов-интернационалистов» и  трех раненных. Военная цензура располагалась в штабе киевского округа, а гражданская – на улице Десятинной, рядом со знаменитым домом, в котором жил В.В. Щербицкий.  То есть, намекали: все это - не просто так. Иногда руководство Главлита собирало главных редакторов и сообщало им о полученных «литерных» документах, оказывало доверие – согласно поручению руководства бегло знакомили с содержанием. Запомнилось одно такое собрание, в канун очередной годовщины Ленина, на котором была обнародована секретная директива. Рекомендовалось воздержаться от публикации мемуаров старых большевиков о том, как они помогали во время первого коммунистического субботника нести  вождю революции знаменитое бревно. Однажды, проанализировав опубликованные материалы, сотрудники института марксизма-ленинизма вдруг обнаружили, что Ленину помогали, по крайней мере, не меньше 300 человек. Какой же длинны было бревно? Все это напоминало знаменитых детей лейтенанта Шмидта, один из которых нарушил конвенцию и пожаловался в ЦК КПСС на своих собратьев.
     
Существовали напрочь закрытые «пласты» – НЛО, пришельцы, экстрасенсы, религиозные секты, культуризм, йога, каратэ, «снежный человек» и т.п. Долгое время в ряду запрещенных находились темы наркомании и проституции в СССР. Повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» сняла табу с лагерной темы. Как это обычно бывало, стоило только кому-нибудь пробить брешь в запретительном заборе, и в образовавшийся дыру скопом бросались писатели и журналисты, утоляя жажду читателей, интерес к ранее запрещенной теме. 
     
Впрочем, в литературе борьба с цензурой носила иные формы. Если в журналистике можно было, закрыв глаза, уйти от названия предприятия, употребив невнятное: «на одном из киевских заводов», в «большой литературе» замечания цензоров касались вещей принципиальных и стратегических, изъятие которых, как правило, влекло за собой невозможность публикации всего произведения. У Гроссмана, автора романа «Жизнь и судьба» конфисковали не только саму рукопись – все экземпляры, но и копирку. Редакции нескольких «толстых» журналов не раз анонсировали роман А. Рыбакова «Дети Арбата», который увидел свет лишь после личного вмешательства генсека Горбачева.  
     Впрочем, это – далеко не единичный пример. Хрущев лично разрешил публикацию отдельных глав поэмы Твардовского «За далью – даль» (о культе личности Сталина) и повесть А. Солженицына «Один день из жизни Ивана Денисовича». Брежнев «благословил» Штирлица.
     «Журнал, - читаем в книге В. Лакшина «Новый мир» во времена Хрущева», - два года вел борьбу (с цензурой – Авт.) за публикацию «Театрального романа» Булгакова… Солженицын пришел на готовую мечту Твардовского, что кто-то должен рассказать сполна о трагедии сталинских лагерей. Его повесть «Один день Ивана Денисовича» как бы подтверждала, что для талантливой литературы нет «запретных зон». Но автор не просто открыл в литературе тему репрессий, а задал новый уровень художественной правды…»
      В книге В. Лакшина приводятся выдержки из дневника цензора «Нового мира» В. Голованова, из которых видно, какими усилиями давались публикации материалов почти каждого номера журнала. Открываем наугад записи цензора:
     «Я разъяснил т. Дементьеву (заместитель главного редактора «Нового мира» - Авт.) о том, что согласно «Положению о Главлите вопросы политико-идеологического характера докладываются нами в ЦК КПСС и что Главлит самостоятельно по важнейшим вопросам, связанным с вопросами развития литературы, никаких решений не принимает…»
     Таким образом, кроме официальной цензуры существовала и другая, восседавшая на Старой площади, в ЦК КПСС. Еще одна запись:
     «8.03.1963. Эренбург разрешен с поправками, - пишет В. Лакшин. - В ЦК пошли на компромисс, потому что Эренбург послал Хрущеву письмо, где писал о возможном международном резонансе на запрещение его книги о том, что его деятельность эмиссара мира будет в этом случае сильно затруднена».
     Или:
     
«Мы мечтали напечатать роман А. Камю и натерпелись с ним. Цензура отослала его в ЦК, а там стали консультироваться с главным редактором «Иностранной литературы» Б. С. Рюриковым. Он и погубил дело, сказав, что не стал печатать роман у себя как сомнительное сочинение…»
     Из записок цензора: «Весь материал № 4 Главлит со специальным письмом направил в ЦК КПСС. Сегодня, 19 апреля, в 12 ч. 45 мин. Позвонила т. Бианки (сотрудница «Нового мира» - Авт.) и сообщила: в № 4 весь роман Камю «Чума» с номера снимается. Будет прислана замена этого материала».
     Что говорить, в те времена цензура и власть были незыблемыми и непоколебимыми. Потому-то сама попытка, предпринятая авторами и составителями литературного альманаха «МетрОполь», напечатать его без вмешательства цензуры  была встречена не просто враждебно и в штыки – она вызвала оторопь и ужас в коридорах на Старой площади. Впрочем, кратковременный, необходимые указания КГБ СССР и Союзу писателей были отданы своевременно и жестко – в духе тех времен.

     «… НО НЕ БЫЛО ПОДЛЕЙ».
     Что тогда, тридцать лет назад, подразумевал ЦК КПСС под «ограничительными мерами»? Многолетнее, как писал Евгений Попов, перекрывание кислорода профессиональным писателям, слежку, прослушивание телефонов, прямые угрозы, другую уголовщину, особенно в отношении В. Аксенова, С. Липкина, И. Лиснянской, которые в знак протеста против исключения из СП своих младших коллег (Е. Попова и В. Ерофеева), вернули свои членские билеты. «Это был, - заключает автор послесловия к роману В. Аксенова «Скажи изюм» (в аллегорической форме воссоздающий «Историю с МетрОполем» - прим. Авт.), - последний крупный литературно-политический скандал в цепи скандалов канувшей тоталитарно-коммунистической эпохи, в ряду которых – травля Зощенко, Ахматовой, Платонова, Пастернака, Солженицына, дело Синявского и Даниэля, процесс Бродского, исключение из СП и принуждение к эмиграции «диссидентов» и «подписантов»…
     У каждого успешного писателя – своя судьба. Тогда как судьбы литературных  приспособленцев и графоманов удивительно похожи. Один из составителей альманаха Вик. Ерофеев, автор эпатажной "Русской красавицы", "Жизни с идиотом", "Хорошего Сталина", был не только исключен из СП и долго не печатался, но и «подвел» своего отца – крупного советского дипломата. Об этом он рассказывает:
- Теперь тогдашние начальники СП и организаций позначительнее валяют дурака и даже оправдываются, растерявшись от резкой перемены погоды, но в 1979 году они были настоящими палачами. Один пример: моего отца, занимавшего в то время крупный дипломатический пост в Вене, срочно вызвали в Москву, и секретарь ЦК Зимянин от имени Политбюро, где решили, что «МетрОполь» — начало новой Чехословакии, предложил ему поистине нацистский ультиматум: либо твой сын подпишет отречение от «МетрОполя», либо не поедешь обратно в Вену... Зимянин не пожелал говорить с моим отцом наедине, так как воспринимал его уже как противника. Присутствовал Альберт Беляев, в ту пору «центровой» гонитель культуры, и заведующий отделом культуры ЦК Шауро, с которым отец был знаком со студенческих лет. Когда Зимянин показал на отца и спросил: «Вы знакомы?» — Шауро протянул руку и представился: «Шауро». Так проходил водораздел. Такой был страх... Зимянин зачитал из альманаха наиболее «острые» куски, обозвал Ахмадулину проституткой и наркоманкой, а насчет меня заметил:
     
«Передай сыну, не напишет письма — костей не соберет». Я не написал — они выбросили отца с работы... Я никогда не жалел об участии в «МетрОполе», это хорошая школа жизни, но палачей альманаха за такую школу не благодарю…
     Еще в 1968 году переводчик С. Липкин опубликовал в журнале “Москва” стихотворение с безобидным названием “Союз И”. На вопросы редакторов отвечал, что где-то в Азии есть племя с таким вот наименованием. На самом-то деле имелся в виду Израиль, а стишок заканчивался так: “И я знаю, сойдет с колеи,/Человечество быть не сумеет/Без народа по имени И”. По этому поводу скандал возник нешуточный, главный, редактор М. Алексеев получил выговор, заместителя даже с работы прогнали.
   
 “Казус Липкина” в советской печати обсуждать не позволили, но он вызвал оживленные отклики в русском самиздате. Наиболее приметное из того — шуточный стих поэта И. Кобзева, опубликованный только во время перестройки. Там гражданам “по имени И” напоминалось, что живут они пока в стране СССР, “а кормит вас и поит народ на букву ЭР”.
     Василий Аксенов, по-видимому, не знакомый с этой историей, вспоминая о С. Липкине, говорит:
   
- К нам вообще пошли очень активно - не надо было и агитировать никого. Скажем, Семен Израилевич Липкин, старый поэт, которого знали только как переводчика: на оригинальные его стихи был наложен негласный запрет. То ли по причине его явной симпатии к инакомыслию и враждебности к официозу, то ли вследствие происхождения... Он стремился легализоваться, а ему в журналах говорили: «Семен Израилевич, ну к чему? Давайте лучше переводы, все равно же все знают, что это, по сути дела, вы сами пишете...» Он действительно умудрялся облагородить любой текст, к которому прикасался. Его жена, Инна Лиснянская, тоже была в глухом запрете - первоклассный поэт. Как раз незадолго перед этим они официально поженились - до этого все что-то мешало. И, перестав таиться в одном, он не хотел прятаться и в другом - ему надоело держать стихи в столе. И Вознесенскому надоело, что у него в каждой строчке ищут второе дно. И Битову. Так что скоро мы уже не уговаривали, а, наоборот, строго отбирали... Между тем лично я вовлек в мероприятие единственного человека - Владимира Высоцкого, который при своей фантастической популярности был весьма удручен отсутствием у него бумажных публикаций. Я пришел к нему на Малую Грузинскую, и весь стол в квартире он завалил рукописями - мы отобрали двадцать с лишним стихотворений. Это и была первая его публикация в книге, если не считать стихотворения в «Дне поэзии» в 1975 году…
     В альманахе были опубликованы три лагерные песни Юза Алешковского. Это так называемая «классика жанра», вещи, ставшие народными: «Лесбийская», «Окурочек», «Личное свидание». Автор знаменитого текста «Товарищ Сталин, вы большой ученый», как и Аксенов, вынужден был эмигрировать. Сначала он жил в Вене, где написал роман «Карусель», потом – уже в США - повесть «Синенький скромный платочек» (1980), написанную в форме послания, с которым бывший солдат Великой Отечественной войны обращается к «генсеку маршалу брезиденту Прежневу Юрию Андроповичу». Также в США он опубликовал написанные ранее произведения: в 1981 - «Кенгуру» (1974-75 гг.), в 1980 г. - «Маскировка» (1978), в 1980 –  роман «Рука» (1977-80 гг.). 
     Побывав в России наших дней, Алешковский в беседе с писателем Дмитрием Быковым так объяснил свои московские впечатления: «Со стороны никакого особого зажима не наблюдается. Власть хочет наводить порядок, но это ведь ее всегдашнее желание. Естественное. Она никогда ничего другого не хочет, и ничего дурного в наведении порядка нет. А вот холуйство — это вещь противоестественная, потому что противостоять этому желанию власти должны нормальные люди, не желающие всегда и во всем соблюдать ранжиры. Этого холуйства я вижу очень много. Русская самоцензура страшнее цензуры. Многие страстно жаждут лизать задницу».
     
До сих пор бушуют страсти вокруг участия и роли в альманахе Василия Аксенова. Он, пребывая многие годы в официальной опале, демонстративно отказавшийся участвовать в «общественных судилищах», назвав Союз писателей «детским садом строгого режима», вызвал огонь на себя.  КГБ давно подбирался к кумиру поколения  60-х, автору культовых повестей «Звездный билет», «Коллеги», «Пора мой друг, пора!», «Затоваренная бочкотара» и др. «Контора» с подачи ЦК КПСС интенсивно выпихивала одного из лучших писателей Союза «за бугор», чтобы лишить его советского грпажданства. О нем  запускались самые невероятные слухи. Например,  что в Штатах у него есть свой счет, на котором «лежит миллион». До сих пор в определенных кругах бытует мнение, что Аксенов затеял альманах с единственной целью – чтобы въехать в эмиграцию «на белом коне». Сам Аксенов о том времени рассказывает:
     
«… Потом ГБ с целью расколоть авторов альманаха активно запускала версию о том, что я нацелился на отъезд и раскрутил всю историю, подставив коллег, с единственной целью - скандально покинуть Родину. Все про нас было известно -- альманах делался в квартире моей матери Евгении Гинзбург, после ее смерти в этой квартире жил молодой писатель Женя Попов, там складывали рукописи, верстали, клеили в подчеркнуто аскетической эстетике, придуманной Марком Боровским... А напротив, почти не скрываясь, дежурили люди из Конторы. В этом была особая пикантность: мы в открытую, ни от кого не прячась, готовили «МетрОполь», они столь же откровенно наблюдали за процессом…. Я не предполагал тогда уезжать. На выезд был ориентирован Горенштейн - вот он действительно шел ва-банк. Я не думал об отъезде, мне просто до чертиков все надоело. Да, конечно, даже зная о возможных последствиях, я бы не отказался от затеи и пошел со всеми».
     
Когда в 1985 году в «Ардисе» вышел его знаменитый роман «Скажи изюм», и тут же нелегально был ввезен в СССР, по Москве упорно начали циркулировать слухи, мол, Вася «залудил» злобную карикатуру,  гротескно описав не только СП, «контору», но и «своих». То, что «и себя тоже», «якобы обделанных» не утешало, - считает Евгений Попов. КГБ, конечно же блефовал, распуская  во все стороны «дезу».
     Характерно, что много лет спустя, уже во время перестройки, в ходе суда рассматривая иск Е. Попова к главному «золотодобытчику», сделавшему карьеру на обличении «МетрОполя» и его авторов, Феликсу Кузнецову, свидетельствовал Филипп Бобков. В те годы - всесильный заместитель председателя КГБ, непосредственно «опекавший диссидентов». Отрывок из его мемуаров был зачитан в судебном заседании. Генерал Бобков утверждает, что инициатива кампании против "Метрополя" исходила именно от Феликса Феодосьевича Кузнецова, а не от КГБ, как все думали. Чекисты как раз хотели спустить дело на тормозах, издать альманах соответствующим тиражом, чтобы все желающие и достойные убедились в его низком литературном качестве, а Кузнецов выступал категорически - против. И генерал поясняет: "Почему Ф. Кузнецов так смело пошел против Маркова (первый секретарь СП СССР.— Авт.) и руководства КГБ, настаивавших на выходе «МетрОполя»? По той простой причине, что   закрытия издания требовал член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Московского горкома партии В. Гришин..." Таким образом, если верить представителю компетентных органов, Кузнецов, атакуя "Метрополь", преследовал свои карьерные цели» - резюмировал генерал. На это литературовед, директор Института мировой литературы им. Горького, член-корреспондент Академии наук Ф. Кузнецов ответил, что он по-прежнему считает альманах художественно малозначительным. О том, что благодаря  стараниям - тогда скромного секретаря Московской писательской организации - он стал, кем стал, «генерал от литературоведения» скромно промолчал.

     «МЕТРОПОЛЬ БЫЛ ПОПЫТКОЙ БОРЬБЫ С ЗАСТОЕМ В УСЛОВИЯХ ЗАСТОЯ».
     Знаменитая фраза Виктора Ерофеева, человека, придумавшего МетрОполь», многое объясняет. Как и то, что народ отнесся ко всем этим событиям равнодушно – никто не читал его и не видел,  альманах не взволновал читателей своими безцензурными произведениями (кстати, о существовании цензуры народ тоже вряд ли догадывался, разве что в самых общих чертах).  
     Автор этих строк, следивший за альманахом в свое время  по «голосам», был нимало удивлен, если не сказать, разочарован, когда после перестройки довелось впервые прочесть его тексты. Ну, ничего ТАКОГО! Ведь мы были уверенны, что речь идет, на самом деле,  о подрыве основ. Думаю, вряд ли бы альманах произвел фурор, окажись тогда  изданным в СССР, как и предлагали его авторы. Наиболее заметное в «МетрОполе» – сам факт его существования. Это была великая и великолепная провокация против «Софьи Власьевны» - советской власти. «Альманах «Метрополь» — главный литературный скандал времен заката застоя -- был первой попыткой ведущих русских писателей плюнуть на цензуру» - сказал уже возвратившийся в Москву Василий Аксенов. Потому-то и тексты подбирались «не политические», а «литературно-плюралистические» – от прозы Искандера до лагерных песен Алешковского, от Ахмадулиной – до Апдайка.
     И эта попытка сработала. Она панически напугала власть тем, что создается что-то альтернативное, независимое и не подконтрольное ей.  Этому в немалой степени способствовало предисловие, написанное В. Аксеновым. В нем, в частности, есть такие строки: «Альманах «МетрОполь» представляет всех авторов в равной степени. Все авторы представляют альманах в равной степени. Альманах «МетрОполь» выпущен в виде рукописи. Может быть издан типографским способом только в данном составе. Никакие добавления и купюры не разрешаются.
     Произведения каждого автора могут быть опубликованы отдельно с разрешения данного автора, но не ранее, чем через один год после выхода альманаха. Ссылка на альманах обязательна».
     
Нелишне напомнить, что в 1979 году диссиденты организовали группу “Выборы-1979”, которая открыто провозгласила своей целью выдвижение альтернативных кандидатов на выборах в Верховный Совет СССР (были выдвинуты кандидатуры Роя Медведева и инженера Людмилы Агаповой, жены “невозвращенца” Агапова, добивавшейся права выехать к мужу). Понятно,  кандидаты не были зарегистрированы. 
     В то время существовало два подхода со стороны властей к подобным группам – «уничтожение на корню»  и «предупредительная работа». Последняя идея принадлежала группе Ю. Андропова и находила поддержку у Л. Брежнева. Эта «либеральная» концепция заключалась в “предупреждении” антигосударственной активности, но не в жестоких сталинских формах, а в более «современных». Запрет на публикацию уже набранной книжки, объявление «не выездным», негласная команда на не упоминание имени в СМИ для литератора могли стать не менее болезненным, чем лагерный срок. Срыв защиты кандидатской или докторской — серьезный ущерб ученому. А выдача разрешения на выезд из страны хотя и носила характер уступки активному “отказнику”, но избавляла советских представителей за рубежом от необходимости оправдываться на очередной конференции за арест инакомыслящего.
     
«Разгром «МетрОполя», с одной стороны, — по мнению Виктора Ерофеева,  — пик, кульминация застоя; с другой — все уже было на излете, при последнем издыхании. Отсюда особенная злоба и ярость «осенних мух». «МетрОполь», считает он, оказался рентгеном, просветившим все общество. Мы увидели власть воочию: она уже не перла вперед на своем идеологическом бульдозере, как прежде, она едва ползла — маразматическая, деградирующая, разваливающаяся, — но при этом готовая губить все живое, лишь бы ей не мешали догнивать. И в то же время эпопея «МетрОлоля» показала, что той власти можно было сопротивляться и следовало сопротивляться. Более того, стало понятно, как сопротивляться ей…» 
     Власть, пуще  пожара, самой разрушительной катастрофы боялась создания оппозиции в любой форме, в любой среде – особенно же – внутри интеллигенции. Потому и был открыт шлагбаум «на свал», потому интернировали Солженицына, лишили гражданства Аксенова, давали визы и разрешения на выезд всем неугодным. Между тем, в Польше уже пробились, как травинки сквозь асфальт, и развивались первые ростки «Солидарности». В том же 1979-м «ограниченный контингент» советских войск вошел в Афган. Режим агонизировал.
     
Виктор Ерофеев: «…Но холодок ГУЛАГа я чувствовал долго: прослушивали внаглую телефонные разговоры, подсылали людей, вызывали в «органы» друзей и отговаривали дружить, залезали ночью в машину, распространяли фантастические слухи: Аксенов с Ерофеевым — гомосексуалисты, решившие создать «МетрОполь», чтобы испытать силу своей мужской дружбы. Наконец, КГБ «похитил» меня: отвезли на последний этаж гостиницы «Белград» в какой-то особый номер, «нежно» поговорили, предлагая отдать им рукописи без обыска: хотели «познакомиться поближе с творчеством», пугали «порнографией». Позже я узнал, что в КГБ, разработавшем, но почему-то не осуществившем схему высылки меня из страны, мне присвоили кличку Воланд — ну что ж, спасибо им задним числом.
   
 Конечно, наши тогдашние беды — ерунда по сравнению с муками, которые выпали на долю Анатолия Марченко или Сахарова. Нас не били в лагерях, насильственно не кормили при голодовке. Но сущность общества, в котором мы жили, подлость и трусость одних и благородство других я понял за тот «метрОпольский» год так, как бы не понял и за полжизни».
                                  
Х                       Х                         Х
     … Теперь, когда государству, властям наплевать чохом на всю культуру, и на литературу в частности, эта история представляется несуразной, пустой, не стоящей по нынешним временам ровным счетом ничего.
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Имя:
E-mail:
Текст:
Код: