Главная
Карта сайта
Написать письмо
Админ
 МОЙ БЛОГ
О ЖУРНАЛИСТАХ. 6. "ГОВНО НЕ ТОНЕТ..."
                        6 . «ГОВНО НЕ ТОНЕТ»
Конечно же - челка. Поредевшим вороньим крылом на глаза,  досаждает, он привычно отмахивается, как от назойливой спутницы-прилипалы. Конечно же - сигарета, но она нисколько не мешает: «Старик, без дыма не могу!». И пепел, разбросанный повсюду. Он и в постели курит,  да и живет с приклеенной к тонким губам сигаретой, от чего чувственные музыкальные пальцы с коричневыми мозолями от никотина. Худой и длинный, нос рубильником, такой тип, по моим наблюдениям, нравится определенной конституции женщинам, тем, что «в теле», их привлекает возможность вешаться на такие «крючки».
На первый дилетантский взгляд, Юрка все умеет и знает. Если же приглядеться -  на среднем уровне всего понемногу. Бренчит на гитаре, водит конфискованный у бати инвалидский «Запорожец», всегда готов «пулю» расписать, а то и в бридж на ночь сесть, ловит рыбу на спиннинг, строит дачу где-то в Семиполках который год – плиты завез, побросал, бурьяном заросли. После развода и раздела живет в однокомнатной «убитой» хазе в конце Саксаганского,  в районе жэ-дэ вокзала. Не жлоб – ключ, если кто попросит,  всем дает, не отказывает.
 Есть еще такие люди – ночью позвони, разбуди, скажи: лекарство дефицитное нужно, так он через час поедет по круглосуточным аптекам. Пайки для редакции, обслуживание обувью, шмотками. И что характерно: при этом для себя выгоды никакой. Если Петька Чека когда-то десять тонн арбузов привез, перепродавал своим же, взял в Мелитополе по полторы копейки, а в конторе -  продал по 15 за кг. Юрик до такого ни в жизнь не опустится!
 За это его в местком избрали, и по общественной активности мне в пример часто ставят. Прикинь, говорят, вы в редакцию в одно время пришли, а Юрика уже коллектив оценил и выдвинул, так что, давай, и ты, подтягивайся. Правда, в последние два месяца таких разговоров что-то поубавилось – подбили бабки за год и выяснилось ко всеобщему изумлению: Юрий Кантимиров ни одной заметки не опубликовал под своей фамилией. Зато пользуется несомненным успехом у редакционных красавиц, они к нему в кабинет, как мухи на мед, слетаются. И то сказать: лучше Конти никто трепаться не умеет, пыль в глаза пускать и мозги компостировать.
Да и когда, скажите на милость, ему заметки писать? Наобещает всем – и то он может, и это достанет, нет проблем. За это и в профсоюз избрали, вот и приходится вместо работы правой рукой левое ухо доставать. Кто квартиру хочет разменять, от кого муж ушел, кому мебель купить, кому – икорки черной. Икорки, кстати, это мне. Доктор прописал сыну, малокровие, мол, черную икру надо съедать по чайной ложке в день. А где ее взять, да и за какие шиши? Пришлось к Конти обращаться.
 По работе стараюсь с ним не контачить, неприятностей не оберешься потом. Как номер праздничный готовить или подборку тематическую – всегда подвести может, не то, что вовремя, - вообще материала не сдаст, ходи его потом ищи-свищи. Легче за него сесть и сделать. «Напиши, старичок, я тебе гонорар отдам!»
Но икру достал. Столько времени на меня  потратил! Да что ему время-то? Это для таких простофиль, как я, каждая минута дорога. А для Юрика – что час, что десять – какая разница. Он живет не по часам, как мы в газете, и даже не по календарю, как те, кто в журнале работают, а как ему хочется, как получается. Чтобы пришел куда вовремя – не бывает никогда! Да он раньше одиннадцати утра не просыпается. И ложится правда, за полночь, все чифирит с друзьями, курят на тесной его кухоньке, триндят   о чем попало.
 Как-то пару раз с ними оставался – потом больной неделю ходил, совесть мучила за безделье. В бардаке и грязи сидит по уши и хоть бы что. Бутылки, объедки, крошки, колбасные обрезки, тараканы, посуды гора до потолка в раковине. А когда ее помоешь? Некогда. Бабец какой, если и останется на ночь, чуть свет бежит домой или на работу, не до мытья вчерашних тарелок на больную голову. Типичный, словом, киевский раздолбай.
В банке с помощью старенького кипятильника (даже чайника у Конти нет!) закипает вода. Звонит телефон, первый сегодняшний зуммер. У Конти прекрасное настроение с утра, удалось поспать часа четыре, выпили вечером не так чтобы много, нормалек, в самый раз, голова даже не болит. Он прижимает трубку к уху, выключает кипятильник, стряхивает пепел, по ходу разговора сыплет из пачки чай, заваривает. Банку накрывает тетрадным листом со вчерашней пулей. Звонит знакомый художник, только что тоже, видать, проснувшийся. Интересуется, сможет ли Юрка сегодня ему подсобить перевезти в мастерскую кое-какие книги с батиной хаты. У Юрки – старый «Запорожец» - развалюха, батин, полковника в отставке, участника ВОВ, он на нем ездит!
- Ты понимаешь, старичок, в первой половине ну никак не получается (еще бы, уже почти полдень!). Я и так в редакцию опаздываю, там сегодня собрание, потом одна встреча, материал надо дописать (все сроки вышли, на собрании выговор обеспечен), давай часиков в пять-шесть. Ты возле «сладкого» будешь (гастроном на Львовской площади, Юрка там раз пять на дню кофеек пьет)? Ну, там и встретимся. Раньше? Боюсь подвести. Сегодня никак не получается. Может, завтра? Ты занят… М-да. Ну, лады, давай созваниваться. Когда дома буду? Да к часам десяти. Нет, ты звони, я спать долго не ложусь, сам знаешь. Ну, ладушки, пока, будь здрав!
Первые глотки чая. Первая сигарета, первая затяжка. Звонок.
- Але… Вита, привет! Рад слышать. Как это, где пропадаю? Да я только домой заскочил. Где был? Дежурил всю ночь в типографии, официоз шел, ты что, не знаешь, пленум ЦК КПСС в Москве, все газеты держали из-за речи генерального. Почему не позвонил? Да неоткуда было. Да что ты, какие барышни, я еле на ногах стою от усталости. Чем собираюсь заниматься? Сейчас бегу на работу. Подъедешь? Ну, подъезжай. Только в часиков пять перезвони, чтобы застала. Да нет, раньше у нас собрание, отчетно-выборное, профсоюзное. Почему в рабочее время? Почем мне-то знать. Я не сбегаю… Ну, позвони в пять, чао!
Бабы, я уже говорил, по нему сохнут. Редакционное начальство Юрика зовет пастухом. «Всех их пасет, как евнух!» - сам слышал, Илья Иванович кулаком грозил. Начальству на работе романы крутить запрещено, и оно зверело, когда Конти уединялся с какой-нибудь редакционной красавицей. Сначала думали – он их трахает всех.
Потом выяснилось: ни хрена подобного, так, кофе пьют, сплетничают, они с ним свою бредятину обсуждают. В глазах начальства -  самое последнее дело, лучше бы трахались, а так лясы бесцельно точат, ни фига не делают, ерундой в рабочее время занимаются. Так и появилось презрительное «евнух».
 И каким бы репрессиям не подвергали на планерках эти посиделки у Конти, то одна, то другая барышни, а то и по трое просачиваются в его клетушку. Дым даже в коридоре коромыслом стоял, и запах пережаренного кофе, как в кафетерии. Да бабы-то без этого не могут, им бы только выговориться, чтобы кто-то их послушал. Наши, по крайней мере, редакционные, очень дорожили вниманием Конти. Вообще непонятно, как они жили до того, как его встретили.
Честно, иногда завидки берут. Со мной никогда никто из баб душу не изливал. Да и бесполезно, я ведь обещаю только то, что могу. И сидеть два часа, выслушивать их трахомудию не буду. И говорить, как этот златоуст, не умею. Он как выступает, девки слушают с открытым ртом. Слух распустили, Конти обладает экстрасенсорной способностью, успокаивающе действовует, снимает им стрессы. Умора! Илья Иванович прав: лучше бы он им плавки снимал. Но в том-то и дело, что Конти для себя никакой выгоды не извлекает. Хотя, я так думаю, заикнись он, любая бы согласилась у него на кухне посуду мыть, был же у него роман с одной корректоршей, та даже мужа бросила, в Одессу на поезде ездили.
Но это так, эпизод, единичный случай. Причина — в лени и неорганизованности Конти, ему даже бабу для себя снять – и то неохота. Так уж, если очень настаивали, Конти с ленцой соглашался. А чтобы специально – увольте! Но как раз именно из-за того, что он не шибко хотел и внимания не обращал, девкам  еще пуще хотелось, и они липнут, и липнут.
Точно так же, как он расхлябано жил, так неорганизованно и работал. Впрочем, теперь, когда многое прояснилось, я думаю, что он специально относился ко всему, спустя рукава. Сейчас определенно выяснилось: Конти просто-напросто не умел писать заметок, и все годы дурачил контору. И профсоюзные поручения, поездки на другой конец города по первому зову, бесконечные выколачивания дефицитов, пайков, продовольственных наборов и т.д., и т.п. как раз и служили ширмой, за которой скрывалось неумение  писать в газету. Какие предлоги не использовали только, чтобы подальше убежать от письменного стола.
Причем, что интересно: когда речь шла о выборе темы, сборе материала, встреч с людьми, - здесь Конти, если располагал свободным временем, никогда не отказывался. Но вот стороны выслушаны, документы собраны, факты проверены, проговорена в курилке концепция материала, - садись и пиши! Делов-то на один вечер. Но вот именно этот последний удар, заключительный аккорд, ему-то как раз не удавался. Как человек, не научившийся в детстве плавать, скрывает свой недостаток от окружающих, прибегая к различным уловкам, так Юрик бегал от коллег и письменного стола, готов был заниматься чем угодно, лишь бы только его не уличили в неумении писать – самый страшный грех для журналиста.
И то сказать: в любой редакции есть люди, которым не дано от Бога таланта к написанию статей. Ну и что? Они мирно уживаются в коллективе, выполняя другую работу. И никому в голову не приходит  скалить зубы или подтрунивать. И они, конечно же, журналистами себя не считают. Вот в чем корень:  Конти всегда числил в душе себя таким же журналистом, как мы все. Он стремился, и самое главное – хотел, чтобы в коллективе его за такового держали. И уж во всяком случае, никогда бы не признался, что не умеет писать. Иначе ему бы быстро, как у нас в конторе говорили, набили бы руку. Несколько раз предлагали ребята: давай первичные материалы, мы тебе в темпе заметку сварганим. – «Да я уже написал давно, - отвечал он. – Осталось чуть-чуть подправить, завтра Инге сдаю».
Его заведующая, старая дева Инга Митрофановна, была женщиной героической, больше года терпела Юрку, не жаловалась начальству. Да и с какой стати: Конти часто ее выручал, если надо было картошки на зиму завезти, яблок там, того- другого. Когда Инга закипала всерьез, казалось, еще немного, и она не выдержит, взорвется как проколотый булавкой воздушный шарик, Юрик Кантимиров невозмутимо появлялся в дверях кабинета шефини с чайником, заваркой свежайшей и сахарком, сигарета на нижней губе (заведующая не переносила табачного дыма) и предлагал святым и невинным голосом:
 - Инга Митрофановна, хотите чайку? У меня и галеты чешские есть, хрустящие…
Сердиться на Конти больше пяти минут никто в конторе не мог.
Первая гром грянул, когда через год работы профком редакции подвел итоги социалистического соревнования. Оно заключалось в выведении процентного соотношения по количеству опубликованных строчек - между авторскими напечатанными материалами (т.е. «чужими», которые ты подготовил к печати) и собственными, за твоей подписью. Причем, как и сразу после революции 1917 г., так и вплоть до путча 1991 года, действовал один из так называемых ленинских принципов советской печати: процент авторских статей должен быть не менее 60.
Ничего подобного Ленин не говорил, он указывал, что на сотню и тысячу беспартийных литераторов со стороны, должен приходиться один профессиональный газетчик. Вся советская журналистика держалась на принципе 60:40 – это было святое. И редакционный гонорар распределялся по такому же соотношению. Нарушение основополагающего постулата каралось нещадно. Так вот, подводя итоги за год, профсоюзные активисты выяснили, что в графе «свои материалы» у Юрика был ноль. То есть, за год корреспондент отдела писем Кантимиров не опубликовал ни одной заметки за своей подписью.
И это притом, что серьезных замечаний к Конти у заведующей отделом не было. Да и редакторат не высказывал претензий. Юрик всегда на виду, мелькает то здесь, то там, участвует во всех редакционных мероприятиях, выступает на собраниях, слывет общественным активистом и даже состоит в списке редакционного резерва, поступающих в КПСС. Этот список передавался в райком, в первую очередь в партию принимали рабочих и крестьян.
 Журналисты в нашем «интеллигентном» Шевченковском районе пребывали, согласно партийной разнарядке,  на 26 месте. Так что надо было в каждом квартале принять 26 человек, и чтоб три из четверых были рабочим, а затем уже – одного «интеллигента» вшивого, а их-то в районе было как собак нерезаных.  Конти когда-то подсчитал, чтобы стать коммунистом, ему понадобилось бы 30 кварталов, т.е. 10 лет. И то, если без блата кто-то не проскочит. При этом он не учитывал (откуда мог знать?), что через десять лет с этого роя не выйдет ничего – не пройдет уже по другой причине – по возрасту. Не говоря уже о том, что компартия неожиданно для всех загнется.
Но в списках все же значился! И претензий к нему особых не было. Вдруг – бац! Ни одного материала.
Когда-то, рассказывали, корреспондент центральных «Известий» в вытрезвитель попал, сообщили в редакцию, так там посчитали – ошибка, не наш. Восемь лет человек не печатался, его, и не знал его в редакции никто. Так это в «Известиях», где 1300 одних только журналистов. А у нас в конторе – всего-то  50 человек на круг…
За год, оказывается, умудрился  кадр ничего не написать! А получал, между тем, зарплату! Ну и не беда, что без гонорара. Для него же выгоднее. Ведь Конти – злостный алиментщик, так с малой суммы, то есть, своей ставки (110 рэ), он и выплачивал бывшей своей ненаглядной ее минимум. Напрасно Инга Митрофановна доказывала, что у Конти «много сданных авторских» материалов, т.е. подготовленных заметок. Во-первых, это не могло служить оправданием, во-вторых, как выяснилось, даже по авторским он находился на предпоследнем месте в конторе.
Редколлегия заседала непривычно долго, наконец, огласили решение: Инге – выговор по админлинии за упущение в руководстве отделом, Юрку – уволить с должности корреспондента отдела писем и массовой работы, перевести в выпускающие редакции. Отдел (то бишь, Ингу) заслушать с отчетом на партсобрании в марте месяце. Ответственным за исполнение  почему-то записали наш отдел.
Конечно, Конти жалели все в конторе, чуть ли не на руках носили. А к Инге никто и не подошел. А ведь ей-то, если честно, досталось ни за что и больше всех. Попытался было ее утешить, она только глазами сверкнула, я обмер, - откуда такая злость? С чего бы?
Бывший в курсе всего, что происходило в конторе, легко ориентировавшийся в закулисных интригах, Стон научил вечером за бутылкой:
- Не лезь к ней в душу, идиот! Ты что, не понимаешь, ей в марте лапти сплетут,  из заведующих отделом точно снимут, отправят на пенсию. И ты – один из первых кандидатов. Так что твои утешения ей как серпом по тому самому месту, где мужику по пояс!
- Так у нее ж нет этого места…
- Другое есть. Не трогай ее, очень тебя прошу…
Вот как спираль закручивалась. Козел этот Стон приличный, сплетни по конторе распускает, ахинею, кто меня на заведующего отделом писем поставит, я в этом деле профан, да больно нужно, в клоаку эту, тоже кандидата нашли. А вот Конти, что с ним будет?
Стон и на это вопрос знал ответ:
- Если Юрка не образумится, через пару месяцев придется искать работу. Теперь за ним глаз да глаз будет, а прикрыть некому, ответственность большая, самый крайний, за все ошибки. Думаю, учти его характер, не потянет…
Стон, как всегда, оказался прав.
 Работа выпускающего, или заместителя ответственного секретаря, заключалась в координации между редакцией и типографией. Выпускающий приходил на верстку с макетами очередного номера, гранками засланных материалов, а уходил – подписав завтрашний, а иногда и сегодняшний (верстка часто зашкаливала за полночь) в свет. Эта работа требовала досконального знания многих практических вещей, полиграфических тонкостей, которых в институте не учат.
Не только рисовать макеты, помнить, какие материалы и где у тебя находятся, что идет в номер, а что – в запас, но иногда стать с шилом (рабочий инструмент верстальщика) за полосу. Впрочем, это уже высший пилотаж. Именно выпускающий предлагал дежурному редактору варианты переверстки полосы, если вдруг приходил большой кусок официоза, и надо было «ломать» газету.
Кроме всего, требовались постоянная собранность, точность и четкость, не говоря об элементарной дисциплине. Малейшая расхлябаность, потеря концентрации, опоздания, чреваты срывом графика. Это означало, что газету отпечатают с опозданием, тем самым нарушив график ее доставки. Надо иметь контакт и  находить общий язык с типографскими рабочими – от линотиписта до печатника и экспедитора. Короче, чтобы Юрику закрепиться на новом месте, надо менять стиль жизни. На что, естественно, он не был готов и не хотел понять, что от него требовалось.
Рабочие в цехе, по обыкновению, сразу и очень метко окрестили Конти: «Хороший парень – не профессия!» «Ты не видел хорошего парня?» - «Да не было его еще. Ишь, парень придет, я ему все выскажу!» - «Да с него, как с гуся вода. Он какой-то бронебойный». – «Малохольный он, а не бронебойный!» Подобные комментарии сопровождали Юрика Кантимирова едва ли не с первого дня в новой производственной жизни.
Рабочие, отстоявшие не одно десятилетие за газетным талером, Юркиного олимпийского спокойствия и хронических опозданий на верстку не приняли сразу же и объявили бойкот. Причем, активное неприятие Конти касалось всего: его курения, страсти к чаепитию,  неспешному рабочему ритму, долгим телефонным разговорам ни о чем с друзьями-приятелями, и больше всего – к приходу в цех какой-нибудь очередной пассии (или по старой дружбе редакционной барышни), с которой он уединялся где-нибудь на пролете черной лестницы.
Звонил редакционный телефон. Верстальщица Надя снимала трубку: «Юрия Кантимирова? Где он? Да все там же, на лестнице, наверное, как пошел курить час назад, до сих пор нет. Фифочка знакомая пришла, так он исчез. Что-что? Тиснули ли в редакцию полосы? Давно уже. Некому отнести, Юрика ведь нет, и неизвестно… Хорошо, передам пусть позвонит».
Но передать она почему-то «забывала». Так постепенно натягивалась тетива между редакцией и типографией.
 Но вот что  интересно: когда в конторе все разом, не только начальство, но и заведующие отделами - ходили дежурить два раза в неделю, - ополчились на Конти и стали на него рычать, типография, наоборот, взяла сторону Юрика. Рабочий класс – он ведь понимает все, его не обманешь, видит, какая у Конти добродушная натура. Не со зла парень, обычный киевский раздолбай, но душевный, да такие в любой семье встречаются. И все же вскоре случилось то, что должно было, чего нельзя было избежать.
В конце апреля на закрытом пленуме горкома слушалось знаменитое некогда дело «Киевгротторга». Года два или три назад этот самый тогда непрестижный и мелкооптовый торг, в который входило всего 12 небольших «кустов» (по районам) автоматов газводы, возглавил молодой руководитель, ровесник Стона и его закадычный дружок Валера Панечкин по кличке Пан.
 Он начал свою деятельность с установки пивных автоматов, за что ему в Киеве были безмерно благодарны. Стакан пива в любое время года за 10 копеек. Полтинник – пять стаканов! Всегда холодное, пенистое, главное – всем доступное, без привычных очередей у бочек. И в любое время суток, - что немаловажно. Постепенно центр культурной жизни многих микрорайонов переместился к пивным автоматам.
Существовал и другой важный аспект: претензии за недолив, качество продукта и т.д., и т.п. – не принимались. Некому их было предъявить, разве что стукнуть в автомат кулаком. Но если при ударе по автомату газводы иногда стакан наполнялся «на шару», то пиво бесплатно не лилось никогда. Не проходили изготовленные на заводах в качестве «халтуры» медные колечки типа монет. Автоматы их заглатывали, но продукции не отпускали.
Знатоки утверждали, что именно пивные автоматы, вытеснившие бочки, и послужили для Пана «трамплином» в большую коммерцию. Следующим, как сейчас бы сказали, проектом Валеры Панечкина, который регулярно раз в неделю заходил к Стону в контору, стали располагавшиеся в старых, заброшенных когда-то, но реконструированных Паном, подвалах «точки» типа «кофе с коньяком».
Стойка, кофейный автомат, батарея бутылок, два-три столика, за которыми можно сидеть и даже курить (в ту пору весь общепит закусывал стоя). Кофе молотый, натуральный. Коньяки и ликеры – импортные, без наценки (!). Сто граммов трехзвездочного – 1 руб. 60 коп., в то время как в столовке напротив (общепитовской) – 2 рэ 20 коп. Ощутимая разница. Сто граммов финского ликера «Арктика» и вовсе дурня - 1 руб. 40 коп. Пан не только приобщил Киев к Европе, но и посадил на кофейно-алкогольную иглу широкий круг людей, отдаленно напоминавших интеллигенцию средней руки.
Со всех проектных институтов, учреждений и контор к точкам Пана они сходились ежедневно, оставляя здесь по 2-3 рэ в день. За каких-то два года Пан успел открыть около 100 заведений во всех районах, объединить их в «кусты», директор такого «куста» был царь и бог. Директриса каждой точки «отстегивала» по полторы тысячи директору, тот, естественно, передавал наверх, Пану, а  уже тот -  на самый верх.
 Когда все это выяснилось, «повылезали» и другие художества, происхождение которых долго никто не мог объяснить. Например, на половину из уже функционирующих точек у Пана не было ни разрешений, ни каких других документов. Рабочих, как оказалось, они нанимали за наличные, шабашников.
По тем временам – неслыханное преступление. Карьера Пана оборвалась на пике: только насытил город кофейнями и начал было возводить шоколадные бары (горячий шоколад плюс легкие алкогольные напитки), как его повязали.
На суде выяснилось, что добрый десяток точек вообще не инкассировался, выручка текла непосредственно Пану в карман. Как такое головотяпство могли допустить многочисленные службы типа контрольных инспекций, борьбы с хищениями соцсобственности, экономическими преступлениями – никто толком объяснить не мог.
Впрочем, я лично неоднократно встречал далеко не худших их представителей не только в подворотнях и подвалах, где размещались «точки» Пана, лениво потягивающих коньячок в рабочее время. А  некоторых даже – в подсобках райгротторгов, где они отоваривались «на вынос» не скажу что бесплатно, но без наценки, это точно. Единственное оправдание властей: «Мы думали, все это открывается под Олимпиаду-80, с чего-то благословения, может Совмина или самого ЦК…» Проморгали, в общем и целом.
Стон познакомил меня как-то с Паном. Я и сейчас нередко о нем вспоминаю. Ничего примечательного, молодой, смешливый, любит анекдоты, щеголял в джинсах, кожаном пиджаке (немыслимое тогда дело). Значок депутата райсовета прикалывал на лацкан. Не жалко было пиджака. Никогда никому не отказывал в просьбах (если кто бутылку просил или дефицит какой ко дню рождения).
На большее наша фантазия тогда не распространялась. Жил он пугающе другой жизнью. Разведен, один в трехкомнатной квартире на Крещатике. Ездил сам за рулем, вторая машина с водителем — сзади, для подстраховки, в случае, если Пан подопьет, чтобы было кому домой доставить. Впрочем, что значит, «подопьет»? Это его обычное состояние, чуть влево — чуть вправо, чуть больше — чуть меньше, но слегка под шафе  — работа такая.
Мы со Стоном смотрели на него, как на небожителя и супербогатого человека. Единственный из всей нашей голи, Пан всегда имел в бардачке бутылку «Арарата», лимон и орешки в целлофановом пакете. Он приобщил  к хорошим ликерам, коньякам, а когда-то подарил по баночке импортного пива, детям передавал маленькие пакетики сока с впрессованной трубочкой — высший шик, такого никто не видел. Народ слетался на эти, как их он называл, колониальные товары, устраивал давки, каких в Киеве давно не видели.
Раз в месяц Пан открывал свои кафешки, нас со Стоном приглашал на презентации. Да что меня — с боку припеку, Стон же «отрабатывал» за двоих, писал накануне и после заметку в газету, пиарил.
На первое открытие обычно в пятницу, после работы Пан приглашал со служебного входа районное начальство, лучших людей из города, своих друзей, прессу. Дым коромыслом, выпивка и жрачка на дурняк, чувствовали себя властелинами жизни. Это сейчас, когда сытые-накормленные, объездили полмира, многое  повидали, устрицами закусывали под «Шабли», — ничем, вроде, и не удивишь.
Тогда — все внове, приятно ощущать свою причастность то ли к элите киевской, то ли к буржуазии. Жрали и пили, как в последний раз. Приглашали артистов известных, те тоже после выступления гудели так — места мало. Как-то один заслуженный, из театра Франко, басню сочинил, всю не помню, только последние две строки: «І вдалося серед шуму Тост сказать Кіндрату: Привєт буржуазії — Від пролетаріату!». Словом, было весело.
Да, Пан обладал широтой размаха. Имел кураж. Мог ошеломить, накрыть такую поляну — в глазах темно. Мне он нравился бесшабашностью, озорством на грани (или за гранью?) авантюризма. Как-то едем после очередной презентации — ночь кругом, хоть глаз выколи, дребезжащий «Москвич», прав нет, на прошлой неделе конфисковали за езду в нетрезвом виде, вернуть так и не сподобился. Песни поем, бутылку по кругу пустили. Возле оперного театра -  три мента под прожекторами, прямо на дороге, не объедешь. И никого вокруг, только наша машина. «Все, гаплык нам», — успел сказать Стон. Пан повел автомобиль прямо на ментов, остановился метров за пять, одной рукой опустил стекло, другой из бардачка достал телефонную трубку, оторванную где-то, с куском шнура, приложил к уху, будто говорит с кем, а сам ментам кричит: «Алло, ребята, чего собрались? Расходись! Спецмашина проезжает!» — и по газам!
Когда у Пана проводили обыск в квартире и на даче, ничего существенного не нашли. К тому времени он женился, родилась дочка, было немного смешно и непривычно наблюдать, как Пан превращается в семейного человека. Дочкой  очень гордился. Не раз, хорошо где-то посидев, мы обязательно заворачивали к нему домой, на Крещатик, на фужер шампанского. Супруга Лена была в восторге (шучу), мы на цыпочках пробирались в спальню, и Пан разрешал каждому по очереди покачать кроватку со спящей Ларой (сейчас Л.В.Лукошина — по мужу — вице-премьер по социальной политике).
 В ходе обыска ничего не обнаружили — ни золота, ни денег, ни бриллиантов. 160 рублей в тумбочке под телевизором. Хотели забрать, да Лена такой тарарам подняла, ребятам из прокуратуры мало не показалось, это были ее декретные деньги. «На что я жить буду, ребенка кормить? Мужа забрали, так еще последние копейки из дома тянут!»
Присутствовали мы и на даче, когда ее обыскивали. Так получилось, что минторгу дали землю рядом с нашим поселком, на Круглике. Те долго раскачивались, пока наши свои курятники строили, все присматривались, принюхивались, чем пахнет. Зато потом в один год дорогу плитами мраморными обложили, всем туалеты из красного кирпича выстроили, начали блоки для фундаментов завозить централизованно. «Дорога из мрамора, дворцы будут из золота!» — подначивал Стон.
Среди других был и участок  Пана. Он-то за все время два или три раза приезжал. Сядет, пивка попьет, «Мальборо» покурит и уедет на своем «Москвичике». А тут раз, недели за две до ареста, наведался, поздоровался с нами, пришел на участки.
«Вовка, Серега, помогите из машины вынести». Ящик любимого ликера «Арктика», ящик «Бенедектина», коньяк, фрукты. «Давай за нас, за дружбанов!». Таким я Пана и запомнил. Чуть нетрезвый, грустно-усталый. Видать, чувствовал, мучило его что-то, жить мешало, ждал беды. И дождался. Мы еще этот ящик недопитый в его хибарку сложили. А как менты наехали, выпивку нашу забрали. Говорил же Пан Стону: «Забери себе, пусть у тебя побудет, я редко приезжаю…» — «Зато теперь у тебя стимул будет чаще приезжать». Напрасно я канючил, что выпивка общая. Менты ее себе раздеребанили, гадом буду.
Пана подвели под вышку. Все его сдали — и друзья, и вчерашние собутыльники, и барышни, и директора райгротторгов, и директрисы «кустов», и продавщицы в кофейнях. А ведь благодаря его уму только и жили. Да еще как жили! Пан работал не один, кто-то санкционировал его «точки», кому-то денежки перетекали, не мог не делиться. На суде и во время следствия никого не заложил.
Ну и что? Кто об этом теперь вспомнит? Правильно, никто. Но Стон прав: самое большое наказание Пану перепало за то, что опередил свое время. Не в том веке родился. Живи он сейчас, уж точно был бы не самым бедным, такой бы бизнес мог раскрутить! После ареста Пана «Киевгротторг» был распущен, ликвидирован. Даже автоматы газводы передали общепиту. Вот что значит: у страха глаза велики. Недолго нам было отпущено в Киеве кофе с коньяком и ликерами смаковать.
Через год все позабылось, будто и не было культурного питья. Снова ожили дворы, вечерами то тут, там слышали характерный бутылочный перезвон, снова вернулись к дешовым шмурдякам из горла в подворотнях.
Опять же Стон разъяснил мне, непутевому, политику партии и правительства. «Ты думаешь, они такие глупые, не догадываются кофейни пооткрывать, обустроить, чтобы народ в поъезды не шел, на троих быстро разливал, оглядываясь на милицию? Все они могут. Да только ни к чему, не надо это власти. Мы с тобой сядем, выпьем чуть-чуть, начнем о политике калякать,  начальство критиковать, систему. Зачем это им? Пусть народ залпом гранеными стаканами, рукавом занюхают — и хода! Нечего рассусоливать, идите спать, коль вылакали свой литр. Поэтому и Пана замели, он посягнул на самые основы, уклад жизни».
Конечно же, в Киевском горкоме партии каждый пленум был событием. Но этот — особым, так как кроме разгромленного торга Пана, при невыясненных обстоятельствах покончили счеты с жизнью один зампред горисполкома (вел торговлю),  предрайисполкома и директор треста. Шум, короче, подняли большой, из самой Москвы следователи приезжали, да из ЦК КПСС  бригада начальников. В общем, было кому втирать мозги нашим местным бонзам. Пленум решили провести постфактум, после всех оценок, разоблачений и арестов так, будто извлекли уроки и ставили новые задачи.
После долгих размышлений на самом верху была выработана стратегия: поручить правоохранительным органам, пусть копают, пока же тихонько все спускать на тормозах, а по окончании следствия — дать партийную оценку. Суды, конечно, закрытые, скоренько все провернули, мертвые оказались самыми виноватыми.
Удивительно, но Москва не проявляла особого рвения копаться в киевском дерьме, резина тянулась долго, и только в середине апреля материалы правоохранительных органов поступили в горком партии. Да и то не все, а выборочно, в самых верхах знающие люди определили, что можно использовать на пленуме горкома, а что следовало изъять. По мере «усушки», фактов оставалось все меньше, одна за другой вымарывались из доклада первого секретаря фамилии и организации, острые углы шлифовались, обрастая политическими формулировками.
В окончательном варианте, воспринимая на слух доклад горкома, человек несведущий, из народа, вряд ли объяснил бы вам, о чем, собственно, шла речь. Доклад являл собой типичный образец политического документа, изобилующего словосочетаниями типа: «Отдельные секретари некоторых первичных организаций торговли и общественного питания (в скобках фамилии секретарей) еще не всецело стали на путь борьбы с хищением социалистической собственности. Как результат, только в таком-то районе за девять месяцев минувшего года производительность труда упала на столько-то процентов, возросло количество прогулов, опозданий без уважительных причин, жалоб покупателей. Не дал этим негативным фактам своевременной принципиальной оценки и райисполком — председатель такой-то, ни отвечающий за этот участок работы секретарь райкома партии такой-то».
 В то время критика секретарей райкома, как и самого районного комитета, практиковалась крайне редко. Но даже и такие «смелые» пассажи при публикации изложения доклада в прессе опускались, вместе с фамилиями. Если же имя того или иного критикуемого попадало в прессу, это означало только одно: не сегодня — завтра упомянутый в газете номенклатурщик расстанется с занимаемой должностью.
Технологически отчет готовился так: после прочтения доклада первым секретарем на пленуме, текст передавался нам, в редакцию, мы переводили его с русского на украинский и отдавали в набор, а уже сверстанную полосу редактор вез в горком лично первому секретарю, чтобы тот своей рукой сделал, какие он считал нужными, купюры и правки. Естественно, редактор отвечал головой и партбилетом, чтобы в газете вышел правильный и правленый секретарем текст.
Учитывая специфику момента, чтобы не привлекать особого внимания, пленум назначили на самый хитрый день в году — 30 апреля. Предстояла неделя праздников для простых смертных, и работа для партийных активистов по проведению демонстрации 1 мая и парада Дня Победы — хлопоты хоть и большие, но приятные, с обязательными шумными застольями.
 Так как в предпраздничные дни газеты, во-первых, не выходили, а, во-вторых, кто же допустит, чтобы в тематических номерах, подготовленных заранее, помещать отчет с такого непростого пленума, решили ограничиться коротким информсообщением, а расширенную версию дать в первый будничный номер, после праздников. То есть, во вторник, 11 мая.
Пленум, как и всегда, прошел без сучка и задоринки, традиционной четкой организацией и режиссурой. От остальных он отличался, пожалуй, минимальным количеством приглашенных — только члены горкома, узкий круг. Да еще представительством. Сразу два секретаря ЦК КПУ почтили своим присутствием. А ведь проводил его не кто-нибудь, а кандидат в члены политбюро, первый секретарь киевского горкома.
Так как доклад был согласован в ЦК заранее, мы его получили сразу и в темпе сверстали в этот же день. С готовыми полосами. Илья Иванович отбыл после обеда в горком, к первому. Вернулся через часа три, уставший и злой, все полосы были исфиолечены чернилами знакомого и грозного почерка первого секретаря.
Он был, кстати сказать, человеком незаурядным, своего рода  гением партийной работы. Если уж и правил материал, делал это так искусно, любой редактор мог позавидовать. Никогда не ставил на полях галочек, вопросительных знаков, реплик типа «не пойдет!», «ерунда» и т.д. Все исправления вносились им лично и полностью, ни одного сокращения, ясным и четки почерком, каждая буковка играла.
К тому же  обладал феноменальной памятью на свои правки, помнил каждое вставленное или дописанное слово, частицу, даже перенос, не говоря о различных им сочиненных вставках и дополнениях. И, не приведи Господи, напутать что-то или того хуже — не учесть, впопыхах не заметить! До сих пор мороз по коже, как вспомню.
И вот эту исфиолеченную вдоль и поперек полосу, вернее, свиток полос, редактор вручил Юрику Кантимирову с напутствующими словами: Едь, мол, Юрик, в типографию, лично проследи, чтобы внесли все правки, и завтра, то есть 1 мая, в редакции рабочий день, мне на стол для сверки уже чистые полосы. Понял?
— Да что здесь не понимать, Илья Иванович! Я мигом, даже машину ждать не буду, водитель как раз обедать отпросился, до типографии 15 минут пешком. Как только будет готово, сразу вам позвоню…
И Юрка исчез. Надолго. Потом, когда все случилось, мы восстановили картину происшедшего. Выйдя из редакции, Конти не стал дожидаться троллейбуса, а пошел пешком. Стоял романтический апрельский киевский вечер, завтра — 1 мая, и впереди целое лето расслабухи и вольготной жизни. Юрка дошагал с Артема, 24, до Дома художников на Львовской площади, теперь надо поворачивать на Ярославов вал, пройти его насквозь, спуститься к оперному театру, напротив — типография. Немного подумав, Конти не стал сворачивать, а пошел дальше, через дорогу, решив, что самое время перед предстоявшей бессонной ночью зарядить чашечку кофейку.
В «сладком» отделе гастронома очередь, как всегда, не протолкнуться, минут на сорок. Но Юрика здесь многие знали, публика собиралась своя, родная, студенты-художники, знакомые телки, друзья друзей. Да и Валя, известная всем и каждому, кто заходил часто сюда попить кофе, не шибко симпатичная, но весьма обаятельная девица, стоявшая за стойкой, относилась к Юрику как к своему.
Это был его контингент. Юрик даже как-то водил ее в кино и приглашал домой, правда, нагрянули друзья, ничего они не успели, но расстались друзьями. Как ни странно, но в очереди знакомых никого не было — поздно уже, не их время, они с ребятами из газеты колобродили здесь с утра и до обеда, часов до четырех, потом каждый гулял сам по себе.
«Давай, Юра, потом будешь девочек рассматривать», — Валя протянула руку за его мелочью. — «Да я не девочек, друзья здесь должны быть», — на всякий случай начал оправдываться, чтоб очередь не шумела. Это была их обычная с Валей игра.
 «Взяли они уже кофе, во дворе пьют», — она протянула Юрику дымящую чашечку.
И действительно, когда он вышел во двор, где на старой лавочке они обычно курили, узрел близнецов Шурика и Мишку, с которыми прошлым летом отдыхали в Планерском. Братики отпустили одинаковые бороды — не различишь. Они стояли здесь, как выяснилось, с утра, и не одна бутылка дешевого портвейна прошла через их руки. Обмывали успешную халтуру: под Вышгородом оформили местный клуб — очаг культуры, получили часть бабок, которые успешно спускали. Вспомнили, со смехом, как прошлым летом в Планерском какой-то дядя, выпив с ними, упал с пирса в воду, и они его добивали щепками с берега, чтобы потонул быстрее.
Юрка уже хотел прощаться — в типографию надо, важный материал, шеф к утру ждет правленые полосы, но тут, как назло, из быстро спускающихся апрельских сумерек выпорхнули как раз три девушки, попросили угостить сигаретами, присели на другом конце лавочки. Как-то сам собой завязался ни к чему не обязывающий, но многообещающий разговор, когда слова ничего не значат. Мишка или, кажется, это был Шурик, кто-то из них, сбегал в гастроном, появились две бутылки, распить которые они почему-то решил в кустах, на горке, знакомой каждому студенту художественного техникума, что неподалеку от Львовской площади. Потом поехали к братикам на Сталинку, где благополучно встретили все майские праздники.
Что творилось в эти дни в конторе,  можно  легко представить. Сначала искали сами, потом подняли всю милицию. У шефа товарищ — зав.отделом админорганов горкома партии. Благо, первого мая демонстрация, все на местах, генерал лично курировал план поисков. Куда там!
Илья Иванович поначалу выдвинул страшную версию: политическая диверсия, провокация, против горкома и газеты! Мафия торговая организовала налет на Кантимирова, чтобы отобрать правленые первым секретарем горкома полосы. «Тогда надо докладывать по команде, — сказал генерал. — Лично Первому… хотя ты понимаешь, чем это для тебя чревато?» Решили пока не спешить.
 В тягостном ожидании прошли сутки, вторые… в редакции в эти праздничные дни было объявлено чрезвычайное положение, по очереди дежурили у Юркиного подъезда, оклеили все двери записками, в том числе в гараже, что на Нивках, родителей поставили на ноги — все бесполезно. Терялись в догадках.
Первая жена Юрки Марина, которая жила с дочкой на Подоле, мы ее еле разыскали, точного адреса никто не знал, только улицу — Воложская, —оказалась ближе всех к истине: «И чего б я мучилась так, у лахудры он какой-нибудь с друзьями, вино пьют и трахаются коллективно, приползет через день-другой…»
Ну как ей объяснишь, что переживаем мы не только за Юрика — полосы с правками горкома партии пропали, а кто, с кем и где трахается, нам одномоментно, можно сказать! На Илью Ивановича больно смотреть. Совсем с лица спал, закурил, а ведь сем лет, как бросил. Пить начал с подчиненными, ночевал почти все время в конторе. Домой только побриться-переодеться ездит.
 Пятого мая — день печати, наш журналистский праздник. Отмечали в конторе, Конти не было. Вообще-то хотели в лес выехать, погода классная, отметить на пеньке, с шашлычками. Да разве с таким настроением в лес ехать? Выпили немного, разошлись по домам. Милиция тоже молчала. «Если завтра не найдут, пойдем к первому, — сказал Илья Иванович, когда прощались перед его домом на Суворова. — Дальше тянуть нельзя, попросим, чтобы второй раз отчет выправил. В понедельник, кровь из носу, верстать пленум надо, в газету на вторник, ЦК в курсе, они сами так определили, будут читать, в Москву фельдсвязью посылать…»
Шестого мая Конти пришел на ковер к шефу с повинной. Ты не обижайся, Юрка, сказали ему в коридоре, но лучше тебя бы убили где-нибудь. Ты что, позвонить не мог? Мудака кусок! Ну и так далее. И тому подобное. И еще похлеще. Раздолбай редкостный. А что ему говорил шеф, никто не слышал, один на один, в кабинете. Думали: орать станет так, что люстра не выдержит. Нет, тихо было. Но самое страшное ждало нас впереди. Конти пришел один, то есть, без полос.
 «Черт его знает, где они делись!» — «Да ты в своем уме-то? Теперь у тебя уж точно единственный выход: лезь в петлю, все ж лучше будет». Нет, вы видали идиота? Как после всего докладывать первому? Потеряли полосы. Невышедшей газеты. С отчетом о таком пленуме горкома. На котором присутствовали два секретаря ЦК. И первый лично своей рукой все правки внес. И в ЦК доложил, что газета выйдет 11 мая. С отчетом!
Значит так. Иди отсюда туда-то и туда. И чтоб без полос не возвращался. Я тебя не то, что из квартиры, — из Киева выселю. Прописки лишу. Меня, блядь, из партии исключат и с работы снимут. Но я тебя раньше из Киева выгоню. И дачу заберем вместе с квартирой. Ты у меня помыкаешься. Всю жизнь помнить будешь.
Десятого мая, в понедельник, я, как и положено, начал первый рабочий день после праздников с посещения горкома партии. Уже не помню, что именно подтолкнуло меня зайти в кабинет помощника первого секретаря — Ивана Михайловича, с которым мы поддерживали хорошие отношения. Я иногда помогал ему вычитывать документы, когда он зашивался. Он, в свою очередь, снабжал  то информацией интересной, то разработкой свежей.
 «Ты же мне завтра с утра штук пяток газет с пленумом, к обеду, как всегда». Я опустил, глаза, кивнул: «Конечно, всенепременно». — «Ты чего?» — «Да нет, нормально, все путем». — «Эх ты, думаешь, я ничего не знаю?» Ого! Молчать до конца, может, на пушку берет? — «Да вчера здесь шеф ваш был, раскололся. Хотел к первому идти, еле отговорили. Вот скандал был бы! На весь Киев». — «А как же… Ведь завтра… Так…»
 — «Ты ничего не знаешь и вправду? Ну, молодежь. Дурные, аж уши звенят. Все в себе носите. Зачем? Приди в горком партии, посоветуйтесь, здесь ведь тоже люди, а не кресла. Выговоришься — легче станет, по крайней мере. Если не поможем, — утешим добрым словом, которое, как ты знаешь, и кошке приятно. Скажите спасибо, что я есть у вас, понял?» — «Нет». — «Эх ты, горе луковое. Второй раз спасаю контору вашу. И никакой благодарности!»
Вот что оказалось. Илья Иванович накануне, проснувшись с тяжелым сердцем, решил идти сразу к первому. «Дальше тянуть невозможно, не переживу!» Подъехал к горкому, прошел к его подъезду, у первого был свой персональный подъезд. Посмотрел: машина стоит. Значит, на месте. Будь что будет — и на четвертый этаж. В приемной Нина Никитична кивнула как своему, — кандидат все же в члены бюро горкома.
 «Подождите пару минут, Илья Иванович, он по «сотке» разговаривает». А здесь помощник — Иван Михайлович. — «Ты по какому вопросу, Илья? Зайдем на две минуты ко мне!»
Так бывает в жизни. Случайная встреча, столкнулись в приемной, а ведь минута-другая туда-сюда — разминулись. И все — кранты! Да плюс еще язык нашего шефа, без костей. В кабинете Ивана он сразу все ему и выложил. И долго не мог понять, почему тот так смеется? Нет, оно-то, конечно, смешно, со стороны, но и по тебе же, в конце концов, врежет рикошетом гнев Папы…
— Да пойми ты, чудак-человек, нечего боятся. Посылай водителя за бутылкой, сейчас врежем с тобой. Учись, пока я жив!
И с этими словами Иван Михайлович открыл даже не сейф — шкаф, достал оттуда свернутые в трубку газетные полосы. Илья Иванович разворачивал их дрожащими руками, почти разрывая от нетерпения. Те самые! И правки шефа в тех же местах, и на полях, везде! Только не фиолетовыми чернилами, темными…
— Ты сделал ксерокс?!
— Какой бы я помощник был, если б себе экземпляр не оставил! Давай еще раз сфотографируем, чтоб у меня остался, и ты заберешь. А это — мой экземпляр, я тут пометки кое-какие себе карандашом поделал…
11 мая наша газета вышла с отчетом о пленуме горкома партии, состоявшемся еще до майских праздников. На нем, как известно, обсуждался один единственный вопрос — «Об усилении организаторской, идейно-воспитательной работы в партийных организациях торговли и общественного питания г. Киева в свете январского и декабрьского Пленумов ЦК КПСС, положений и выводов, содержащихся в докладе генерального секретаря ЦК КПСС Л.И.Брежнева».
 Это был единственный вопрос в повестке дня. Организационных вопросов на пленуме не рассматривалось. Пассажир троллейбуса, в котором я ехал на следующий день, после того, как отвез десять экземпляров Ивану Михайловичу, развернув нашу газету, разочарованно произнес: «Опять нечего читать! Сплошной официоз!»
— Почему? Вон «Погода» есть, телепрограмма и колонка спорта, — не согласился с ним я, направляясь к выходу. И то: от горкома до редакции нечего, считай, ехать — две остановки. Вообще, место удобное, Артема, 24, в самом центре, и до типографии — рукой подать — пять минут на машине, или десять-пятнадцать пешком. Впрочем, смотря как идти. И кто будет идти. Если Конти — считай трое суток.
До первого секретаря, все эти хохмы, конечно, дошли раньше, чем можно было предполагать. Уже на следующий день, разговаривая с редактором по «сотке», он спросил как бы невзначай:
— А того своего кадра, что верстку мою потерял, ты хоть выставил?
Конечно, выставил, как тогда говорили, с волчьим билетом. Конти долго без работы маялся, никто брать не хотел. По слухам, он даже в тюремную газету выпускающим устраивался, «Солнце всходит и заходит» называется, для зеков и тюремного начальства многотиражка. Да испытательный срок не прошел. Какой-то Ваня в типографии зарядил ему в спину чугунной болванкой, малость не убил. Шандарахнул так, что Юрик сразу с копыт. Еле откачали. Повезло, позвоночник не перебил, цел остался.
Недавно я его встретил в Бориспольском аэропорту. Процветает! С ним два охранника, чемоданы громадные перли, как раз рейс из Нью-Йорка прибыл. Раздобрел, на «Мерсе» шестисотом, седой весь, как лунь. Давно замечено: брюнеты быстро покрываются сединой. Морщин прибавилось на лице, губы, будто в скобки взяты, на висках продольные, большие, как шрамы от удара. Впечатление такое, только снял военную фуражку, козырьком намуляло, у меня когда-то в армии такие вмятины оставались.
 Но стоило снять головной убор, они пропадали, сглаживались. У Юрика, я поначалу думал, тоже исчезнут, когда мы присели кофе выпить в пустом буфете. Но нет, морщины так и остались, не разгладились, значит, от старости.
Да и весь он как-то сдал, хоть держался  бодро, энергично. «Что же ты чемоданы такие припер?» — попробовал я пошутить. — «А что, по-твоему, я вообще лох? Даром что ли в Штаты ездил, туда-сюда?» — глазами сверкнул и челку седую, поредевшую, рукой отбросил, совсем как тогда, в конторе, много лет назад. — «У меня, Серега, теперь другая жизнь, бизнес. Тьфу-тьфу, не жалуюсь. Два магазина, недвижимость кое-какая, фармация. А начинал, не поверишь, в Польшу сигареты, водку да постельное белье возил. Вот так-то».
Короче, совсем перевернулся Юрик, которого когда-то все так любили на Артема, 24. У него, говорят, и врагов теперь полно. Про это, правда, точно не знаю, не буду зря болтать. Но видно, что романтика вся исчезла, испарилась — пожлобился носильщику на чай 10 баксов отстегнуть, долго рылся, вынимая из карманов бумажки, — одни зеленые. «Ах, блин, я ведь оттуда! Старик, дай ему 10 гривен, я отдам тебе…»
Когда он, сгорбившись, катил свою тележку к черному, как смоль, Мерседесу, вы бы ни за что не узнали того Конти, с которым когда-то рыскали по складам в поисках банки черной икры. Или холодной чернобыльской ночью, попав в аварию и счастливо уцелев, прихлебывали по очереди горький дешевый вермут, распевая «Бригантину».
«Будь здрав, старичок, — сказал он, пожимая на прощание руку, — все путем. Говно, как ты знаешь, не тонет…»
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Имя:
E-mail:
Текст:
Код: