Главная
Карта сайта
Написать письмо
Админ
 МОЙ БЛОГ
4.опала
   4. ОПАЛА          В спортивной журналистике этот человек занимает особое место. Его публикаций с нетерпением ожидали не только читатели, но и мы, его коллеги. Он писал так, что спутать его материалы с чьими-то другими было невозможно. Манера письма, взгляды, суждения – все было своим, незаимствованным, в какой бы роли он ни выступал – собкора «Литературки», «Советского спорта», спортивного комментатора Центрального телевидения. И вдруг, замолчал, исчез. Миновали год, другой, третий – ни слуху ни духу, о нем уже стали забывать. И вот совсем недавно – снова Аркадий Галинский: в «Советском спорте», в «Литгазете», в «Правде», почти из номера в номер в новом еженедельнике «Футбол».– Долгонько же вы пребывали в безвестности.– Семнадцать лет.– Неужели не писали?– Нет, почему же. Писал. В стол.– А чем же, простите за любопытство, кормились?– Жили на зарплату жены. Одно время продавали вещи, книги. Выкручивались с помощью ломбарда. Потом жена защитила кандидатскую, позже – докторскую. Начала работать дочь, теперь она уже кандидат наук, преподаватель МГУ. Они обе – филологи. Экстерном некогда закончил филфак и я, когда работал в «Киевской правде».– Возможно, экскурс в прошлое не доставит вам удовольствия, но все-таки спрошу: что же потом с вами в Москве произошло! Какие-то слухи, разумеется, в Киеве ходили, но толком, мне кажется, никто ничего не знал. Поговаривали, будто вы чуть ли не антисоветчик...– История моя совсем не уникальна. В какой-то мере типична даже для застойных времен.– Итак, насколько я понял, вы попали в опалу. За что?– Я имел обыкновение говорить и писать о спорте то, что думал. Писал, например, что наш так называемый любительский бокс – не что иное, как узаконенный способ калечить людей, прежде всего детей и юношей. Что Людмила Белоусова и Олег Протопопов, против которых в конце 60-х ополчились журналисты, писавшие о фигурном катании, и телекомментаторы, рассуждавшие о нем же, вовсе не снизили свой класс. Замечательных фигуристов травили по команде из Спорткомитета, а я их защищал как мог. Писал я и о том, что необходим, наконец, закон об уголовной ответственности тех, кто манипулировал результатами футбольных матчей. В итоге в надлежащей инстанции, видимо, и решили, что человек я неуправляемый и спортивная журналистика вкупе со спортивным телевидением могут без меня обойтись! Вот тогда и стали увольнять – с одной работы, с другой... В конце концов, по отношению ко мне был применен запрет на профессию. – И вы не сопротивлялись?– В глубине души я верил почему-то, что доживу до лучших дней. А поскольку другой профессии у меня не было, я по-журналистски аккуратно фиксировал все происходящее со мной. Если бы вы пролистали вот это, – он протянул мне нетолстую рукопись, – вам многое стало бы ясно.       «Письма и ответы. Юридическая поэма (с постскриптумами)» – прочел я название. Признаюсь, оно показалось мне скучным – с большим удовольствием я бы и дальше слушал живую, образную речь Аркадия Романовича (рассказчик он просто великолепный!), но уже с первых страниц увлекся: письма-жалобы Галинского в разные инстанции и казенные ответы на них как-то незаметно слились в захватывающий, чуть ли не детективный сюжет. Я думаю, что если эта «юридическая поэма» увидит свет, перед ее читателем предстанет галерея сановных, самодовольно-сытых физиономий, он услышит их холодно-бесстрастные голоса, словом, возникнет до боли знакомая многим мрачная картина единоборства человека с ветряными мельницами. На стороне Галинского были здравый смысл, логика фактов, наконец, даже закон. На стороне его преследователей – ничем не дозированная, бесконтрольная власть. Это была глухая стена, от которой, подобно теннисным мячикам, отлетали все его доводы, призывы к разуму и чести. Но он с поразительной стойкостью долбил и долбил ее, пытаясь расшатать, сломить ее тупое упорство. Увы...     Что же вменялось ему в вину?     «...Печатные и устные выступления А. Галинского противостоят линии Спорткомитета СССР, а Спорткомитет ведет линию ЦК КПСС...». «...Его публикации носят подчеркнуто субъективный, сенсационно-полемический характер, расходящийся с точкой зрения Спорткомитета, а значит, и с точкой зрения ЦК...». Или так: «Галинский радуется поражениям советских спортсменов и команд». Называли его и метафизиком, и идеалистом, наконец, устами тогдашнего председателя Спорткомитета СССР Павлова – «Солженицыным советского футбола». Неудовольствие высокого руководства – мгновенная реакция непосредственного начальника (главного редактора журнала «Физкультура и спорт» Тарасова) – растерянное молчание сослуживцев – росчерк пера карманного, предместкома – и человек за бортом... Сколько судеб прошлого по такой же цепочке! А дальше... Многие, в ком он видел недавно приятелей, быстро исчезли с горизонта. Многие, но не все. Поэт Александр Межиров и писатель Юрий Трифонов демонстративно вышли из редколлегии журнала.  – И все же, как формулировалась официально причина вашего увольнения?– Поскольку в трудовом законодательстве нет статьи, согласно которой можно работника уволить по мотивам идеологическим, от меня избавились в конечном счете по статье о профессиональной непригодности. Как увольняют, скажем, хромую балерину или слепого и глухого сторожа. А поскольку в жизни грустное порой соседствует со смешным, мне вынуждены были – в соответствии с этой статьей – выплатить денежное пособие. Небольшое, но все же...– Да-с… С вашим журналистским именем – и профнепригодность...– Между прочим, незадолго до того, как все это произошло, я познакомился с интереснейшим человеком – писателем, публицистом, литературоведом, доктором философии Арсением Гулыгой. Он был далек от футбола, да и спорта вообще, но тем не менее оказался единственным из всех моих знакомых, кто отважился писать в мою защиту!– Куда же он писал?– Вначале он обратился к главному редактору. «Литературной газеты» Чаковскому. В «Литгазете» Гулыга печатался часто, и Чаковский, считалось, его ценил. Однако на письмо Гулыги он не ответил. Тогда мой новый знакомый написал Брежневу, но ответ не его письмо прибыл из Спорткомитета, и подписал его чиновник, ведавший отделом пропаганды этого учреждения. Он объяснял Гулыге, что тому не стоит заступаться за идеологического отщепенца. Гулыга рассердился и снова написал Брежневу.– О чем же? У вас нет копий этих писем?– Есть, Гулыга каждый раз мне их давал. Могу показать вам...       Перелистываю копии писем. Действительно, поразительный человек этот Гулыга! Во-первых, он отчитывал Брежнева за то, что канцелярия ЦК КПСС передала письмо не ему, а в Спорткомитет. Во-вторых, спрашивал (у Брежнева), «как может не соответствовать должности журналиста человек, работающий в спортивной прессе с 1947 года, автор множества газетных публикаций фундаментальных статей в толстых журналах, великолепной книги о спорте, наконец, комментатор ЦТ?». Естественно, ничего, кроме неприятностей для себя (о чем Галинский, кстати, его предупреждал), Гулыга не нажил. Ведь отдел пропаганды ЦК, сотрудники которого решили избавиться от неудобного спортивного журналиста, курировал не только спорт и печать, но и философию. Гулыгу вызвали в партком Института философии АН СССР и строго предупредили. Думаете, он сдался? Ничуть не бывало. Передо мной его статья в «Литгазете». Называется она как бы абстрактно: «Литература. Нравственность. Жизнь», но содержание ее достаточно конкретно. Вот выдержка из нее, которую читатель, надеюсь, прочтет с интересом... «Работать плохо – нельзя. Не умеешь – учись, а научился – делай, как надо. Это – азбучная истина производственной этики. Вся жизнь человека связана с деятельностью – осмысленной, общеполезной. «Работа – лучший способ наслаждаться жизнью», – сказал Кант. И не в случайном разговоре, а в книге, венчающей систему его взглядов. И в самом деле, достигнув мастерства, человек гордится им – он может сделать то, что не под силу другому, он профессионал, а не любитель, специалист, а не «дилетант, знаток, умелец, а не недоучка. И нет ничего оскорбительней для мастера, чем поставить под сомнение его способности. Это значит – обесчестить. Человек уволен с работы, в его трудовой книжке записано о непригодности, несоответствии занимаемой должности. Если это справедливо, то найди в себе мужество все начать сначала, а заодно пересмотри свои жизненные установки. А если несправедливо? Мой друг четверть века успешно проработал в своей области и вдруг стал жертвой интриг, от которых никто не застрахован, и оказался на улице с позорной формулировкой. Ему нанесена тяжелая моральная травма. Он не хочет менять профессию, он любит и знает свое дело. Он борется за восстановление своей чести, и я его понимаю, сочувствую. В моих глазах он – носитель высокой производственной нравственности...»     Читаю статью Гулыги, а мой собеседник ходит по своему крошечному домашнему кабинету – приспособленной для работы бывшей спаленке. Но вот остановился и не то сказал, не то спросил:– Не все, наверное, в нашей жизни так уж мрачно, если есть такие люди, как Гулыга...       Гаснут одно за другим, как по команде, окна в многоэтажных утесах на окраине Москвы. Полночь. Пора бы и честь знать, да и в метро опоздать можно. Но уходить не хочется. Впрочем, могу и заночевать – радушный хозяин в который уж раз это предлагает, но боюсь, что проговорим до утра. Прощаюсь, бегу на автобус, затем едва успеваю вскочить в пустой вагон последнего поезда, валюсь на скамью с намерением вздремнуть – ехать-то до гостиницы около часа, но сон не идет. Снова и снова думаю о том, что узнал, услышал.     ...Поразительно ведь не то, что человека затравили – эка невидаль, а что вершилось все это главным образом руками коллег-журналистов. Впрочем, сколько ведомо мне и таких случаев, да и самому кое-чего пришлось хлебнуть, а вот свыкнуться с этим как с реалией, – хотя бы даже из прошлого – все никак не могу. Глуп я, наверное, но вот не могу – и все!     Грохочет поезд метро, хоть уши затыкай, а я вспоминаю. Грозный сигнал о том, что Аркадий Галинский «не наш человек», да и как спортивный журналист – псевдоспециалист, путаник – подал на одном из совещаний главных редакторов центральных газет и журналов в ЦК КПСС первый заместитель заведующего отделом пропаганды Яковлев – заведующего отделом тогда не было, и Яковлев фактически им являлся. В его приемной сидели министры, не говоря уже о замах. Кто-нибудь может поинтересоваться: какой это Яковлев? Не нынешний ли Александр Николаевич? Да-да, тот самый.     Кстати сказать, хорошо помню, что в журналистских кругах и тогда шла о нем молва, как о человеке либеральном, просвещенном. Вот Галинский и написал Яковлеву письмо, в котором удивлялся его поступку. В это время, правда, из ЦК Яковлева «попросили» – отправили послом в Канаду. Но он и оттуда Галинскому ответил – это письмо я прочел. Яковлев сообщал, что в травле Галинского вовсе не участвовал и в связи со случившимся выражал огорчение. Вот и гадай, что же произошло в действительности? Может быть, Александру Николаевичу изменила память – ведь людям такого ранга часто приходится выступать, зачитывая тексты, подготовленные аппаратом. Но так или иначе – аппарат не промахнулся. А вот наш-то брат-журналист зачем в травлю Галинского включился с таким рвением? Зачем столько яда было влито в статьи о нем? Поразительно, но факт: наиболее разнузданный, грязный политический пасквиль на Галинского и его книгу «Не сотвори себе кумира» опубликовала газета «Советский спорт». Та самая, в которой он работал собкором и спецкором, выполнял обязанности ответственного секретаря редакции. Сочинил же этот пасквиль Мержанов, с которым Галинский был знаком еще по фронту, вместе даже кое-что писали. А редколлегия «Советского спорта», многие из членов которой называли себя друзьями Галинского, единогласно этот пасквиль одобрила.     Уволенный (после рецензии Мержанова) из журнала «Физкультура и спорт», Галинский подал в суд иск о восстановлении на работе. И, конечно же, проиграл. В суде был разыгран фарс, проходивший, впрочем, без зрителей: все три дня он шел при закрытых дверях, ибо процесс называли политическим. И все же, чтобы дать показания в пользу истца, один человек в зал заседания пробился – поэт Александр Межиров. Прокурор пытался свидетеля Межирова застращать – ничего не вышло. Он сказал все, что думал.     Помню, как насолил в 1968 году Галинский тем, перед коими «и суд, и правда – все молчи», своей статьей «Странные игры» в «Советской культуре». Помню о ней еще и потому, что дотоле о спорте эта газета вообще не писала. В статье говорилось: если практику договорных игр не пресечь, футбол в СССР будет регрессировать неумолимо. Но как пресечь? Жульничество на футболе Галинский предложил считать таким же социально опасным и наказуемым по закону деянием, как и любое другое мошенничество. Читатели поняли, что автор замахивается на тех, кто рассматривал футбол как свою вотчину. А ведь люди это были влиятельные! Однако настоящей бомбой, брошенной в их стан; явился выход в 1971 году книги Галинского «Не сотвори себе кумира». Весь тираж разошелся в мгновение ока. Если вам удастся ее отыскать (из библиотек она украдена), горячо рекомендую прочесть. Многое в ней актуально и сегодня.         ПИСЬМО ИЗ ПАРИЖА       Несколько дней длились мои беседы с Галинским. Как-то я начал с вопроса:– Не думалось ли вам об эмиграции? Ведь фактически вас к ней подталкивали.– Разумеется, думалось и об этом. За «бугром» я жизнь свою как-то бы да устроил, без работы, видимо, не сидел бы. А мои близкие – и подавно, ибо, в отличие от меня, владеют иностранными языками. Да и приятели уже там жили: в США – Наум Коржавин, во Франции – Виктор Некрасов, в Швейцарии обосновались Белоусова и Протопопов. Я со всеми переписывался, разговаривал по телефону.– Аркадий Романович, для меня как киевлянина личность Виктора Платоновича Некрасова настолько притягательна, что хотелось бы познакомиться хотя бы с одним его письмом. – Пожалуйста, сейчас поищу... Вот письмо из Бирмингема, датированное 22 марта 1975 года – первое ко мне из-за рубежа.       С разрешения А. Галинского привожу письмо полностью, будучи уверен, что память о В. Некрасове дорога на Украине многим.       Дорогие мои Инна и Адик!     Не знаю, удивит или не удивит вас получение этого письма, но очень хотелось бы, чтоб обрадовало.     Я часто, очень даже часто вспоминаю вас и те немногие часы, которые провел у вас дома и в прогулках по сианукским и нородомским переулкам. Вспоминаю все разговоры на кухне за чашечкой по-галински сделанного кофе, воспоминания и прогнозы, планы, перспективы, ближневосточные проблемы и отдельные характеристики тех или иных персонажей.     Вспоминал и в Париже, вернее под Парижем, в тишине и уюте домика наших друзей, в котором мы жили (и творили!), вспоминаю и сейчас, в городе, по-английски написанном в начале этой страницы… Здесь я закончил свое лекционное турне по англ. университетам и, хотя и валюсь с ног, но решил всех «обрадовать» (и тут же становлюсь в тупик – действительно ли так уж радую…).     В Англии я месяц, за кордоном 1/2 года… Человек я беспечный и легкомысленный, поэтому далеко не заглядываю. Проблем здесь миллион (как везде и как и ожидалось), но не во все я в силах вникнуть, а другие, мне кажется, яйца выеденного не стоят. У меня же их три. 1) Писать (и по возможности с этого жить). 2) Поглядеть свет. 3) И иметь рядом детей.     Последнее зависит, понимаете, не только от меня, а первые две с божьей помощью осуществятся. Что будет дальше, покажет время, пока же пожаловаться на отсутствие внимания и заботы не можем. И во Франции, и здесь.     Осесть решили в Париже. Стоит, блядь, мессы! (Название одной из моих будущих книг.) Квартиры пока нет, живем у друзей (хороших!), книги и вещи еще не распечатаны. Вот вернемся отсюда (а я еще на недельку-полторы в Канаду, а?) и займемся этим делом вплотную. Так и говорите всем, кто будет спрашивать, чем Вика занимается во Франции. «Ищет в Париже квартиру…» Разве можно придумать занятие заманчивее?     Здесь (во Франции) переиздали «Окопы», т. что на первое время хватило. Перед отъездом сюда сдал в изд-во свою «новую» вещь. Собственно говоря, она старая, написана более 3-х лет тому назад и благополучно пролежала 11/2 года в «Н. мире» и столько же в «Москве» (пожаловаться не могу – и те и те заплатили по 100%), а теперь дополненная и расширенная, надеюсь, к лету–осени появится на книжных прилавках Лютеции.     Вот так-то, дорогие мои.     Из Киева уезжал без всякой грусти. Горсточка, человек 10-12, провожающих, остальные … А прожил я в Киеве все же 60 с гаком. И жителей в нем 11/2 миллиона… Общий наш друг года два уж как не общался. Так, на люду, «привет-привет». Жаль…Ну, будьте.Пишите по адресу: 12, Rue CiceriMarlotte (77) France
Мне
Целую В.
  – Вот такое письмо прислал мне Вика. Замечательное, не правда ли? Кстати, оно публикуется впервые. (Если кто-нибудь из юных читателей не знает, что стоит за словами «Париж стоит мессы» и что такое Лютеция, поясню: король Генрих Наваррский был гугенотом, протестантом, а для того, чтобы наследовать французскую корону, ему необходимо было перейти в католичество. Вот тогда-то будущий король Франции Генрих IV и сказал, что Париж стоит мессы (то есть католической обедни, обряда, которого у протестантов нет). Лютеция же – древнее название Парижа. А «сианукскими» и «нородомскими» Некрасов в шутку называл в Москве арбатские переулки, где расположены особняки многих посольств стран «третьего мира»).– Аркадий Романович, если вы не против, поговорим о футболе.– Извольте. Мне кажется, что и затеяли вы интервью со мною плавным образом ради этого.– Не совсем. Но доля истины в вашей догадке, конечно, есть.– Вы знаете, в последнее время я замечаю, что чем тревожнее и мрачнее дни, тем больше многих мужчин тянет поговорить о футболе.– Наблюдение интересное. Чтобы его подтвердить, признаюсь, что я приготовил для вас несколько конкретных вопросов.– Позвольте сказать вам вначале кое-что приятное. Вашу газету, «Комсомольское знамя», я считаю – в футбольном смысле – для Украины из ряда вон выходящей. Объясню, почему. В Киеве у меня есть приятель, который регулярно присылает мне вырезки наиболее интересных, по его мнению, материалов о футболе, появляющихся в местных газетах и журналах. Так вот, когда я несколько лет назад прочел в «КЗ» открытое письмо читателя Портнова тренеру киевского «Динамо» Лобановскому то просто глазам своим не поверил! Как только ваш редактор осмелился его напечатать?– Скажу по секрету: все сотрудники «КЗ» задавали себе тогда тот же вопрос. Больше того – не сомневались: нашему новому главному (он не так давно пришел в газету) наверняка не сдобровать! Но хочу вас спросить: а вы-то позицию Портнова считали справедливой?– Неужели вы в этом сомневаетесь?– Просто я помню, что с Лобановским вы были в прекрасных отношениях.– Да, я Лобановского любил – как игрока и как начинающего тренера. Мы даже с ним, несмотря на разницу в возрасте, дружили – с тех пор еще, когда он был зачислен в киевское «Динамо» дублером.– Футболист он, конечно, был оригинальнейший!– Согласен, но характеристику Лобановского это определение, мне думается, не исчерпывает. Ведь он мог бы, по идее, войти в историю футбола как одна из самых грандиозных его фигур.– Что же этому помешало?– Слабость характера, недостаток, воли...– Слабость характера?! Недостаток воли?! Вот так новость! Вы знаете, в принципе – я враг всяких обобщений, но что касается Лобановского, то, по-моему, не только на Украине, но и в ваших, московских, краях все видят в нем человека непреклонной воли, железного характера.– Если и видят таковым, то лишь по недоразумению,– Аркадий Романович, но ведь это ваше суждение нуждается в доказательствах.– Их сколько угодно. Да вот только разговор в этом случае предстоит долгий...(Продолжение следует).
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Имя:
E-mail:
Текст:
Код: