Главная
Карта сайта
Написать письмо
Админ
 МОЙ БЛОГ
НОВОГОДНЕЕ
                                 НОВОГОДНЕЕ
Самый запоминающийся Новый год у меня  случился  давным-давно, более тридцати лет назад.  Сразу после окончания университета  призвали в Советскую Армию, служил недалеко от Киева, в Житомирской области, лейтенантом-двухгодичником.
От  «кадровых» офицеров мы отличались верхоглядством, необременительным отношением к службе и  старательно прикрепленными к мундиру голубыми ромбовидными «поплавками» - значками, выдававшимися вместе с дипломами о высшем образовании.
Стоил тот значок  сущие пустяки по тем временам  - полтора рубля, но многие, в том числе и я,  считали дурным тоном не только  носить «поплавок», но и иметь, продав, положенный мне «ромбик» за бутылку «биомицина» - крепленого вина «Біле Міцне» , от котрого до сих пор слюна набегает и сводит судорогой скулы.
  Не то  в армии: здесь именно по наличию  «ромбика» отличали «ответственных» офицеров от «безответственных». «Не связывайся, что с него взять, он – двухгодичник, скоро домой пойдет!» -   говорили  о таких, как мы.
Из-за отсутствия  «поплавка» меня на  построениях и смотрах  принимали за «кадрового» и требовали по полной. Делать нечего -  пришлось  с переплатой купить значок у лейтенанта, которого сменял в нашем доблестном мотострелковом полку, и которому «поплавок» на гражданке нужен был, по его выражению, «как корове пятое седло».
 Свой первый Новый год в армии я встретил, как и положено молодому лейтенанту, на боевом посту - начальником  караула, в лесу, где находились склады боеприпасов. Когда пробило  двенадцать,  мы с солдатиками бодрствующей и отдыхающей смен подняли вверх «люминиевые» кружки с крепко заваренным чаем – рядовой Ахундов Алибек-оглы из братского Азербайджана постарался на славу.
 Такова армейская традиция: первый год  - все тяготы и лишения - твои, хлебай чаек и не жалуйся! Ничего удивительного, что следующий год мы с друзьями готовились отметить со всей широтой размаха.  Известие о том, что  мне стоять в  наряде на  полигоне с 30 на 31 декабря, вселяло оптимизм: зато в новогоднюю ночь можно оторваться!  С  друзьями  спланировали  самым тщательным образом,  организовали  складчину, распределили, кто и за что ответственный.
Декабрь, как обычно на Полесье, выдался не по-зимнему теплым, с густыми, как сизый дым, туманами по утрам и совсем без снега. «От трех мороза ночью – до трех тепла днем!» - такой прогноз выдали синоптики на праздничную ночь.
Кто служил в тех местах, знает, как отвратительно себя чувствуешь, когда в гнилую, промозглую погоду приходится   отрабатывать различные элементы боевой подготовки типа марш-бросок, ночные стрельбы, рытье окопов и т.д. В заполненных грязной влагой колдобинах и  вязких тягучих болотах очень даже легко не только лишиться сапог, но и самому потеряться.
«Нет, лучше пусть зима настоящая, с морозами, метелями, снегами, чем эти вечные слизь, грязь и слякоть» – привычно думал я, перепрыгивая с кочки на кочку, расставляя своих солдатиков на  вверенные посты. И только единственная мысль согревала душу: скоро, скоро   Новый год, а там и дембель!

 В тот день  до обеда все шло своим чередом, а сразу после, когда я стал собирать свои нехитрые пожитки, и дал команду сержантам готовить помещение к сдаче новому караулу, раздался звонок:
- Ты только не мандражируй, - сказал дежурный по полку – он же  мой ротный командир, - машина со сменой готова, да начальник караула пока не прибыл, загулял, ищут его.
Хорошенькое дельце! Особенно, если учесть, что менять должен  двухгодичник, лейтенант Малышев, который за полгода службы успел побывать не только на дивизионной «губе», но даже на армейской, в самом Житомире.
Димка Малышев – бретер, красавец, картежник, раздолбай и выпивоха, любимец разведенок-продавщиц местного универмага - женщин бальзаковского возраста. Воинскую  службу он, мягко говоря,  не праздновал, хоть и был кадровым офицером.
 Вот его-то и поставили в качестве наказания дежурным по  караулу с 31 декабря на 1 января. 
- Мы или другого кого найдем, - успокоил ротный. -  Или сменим солдатиков, а ты уж отстоишь вторые сутки, начальник штаба сказал: потом  домой, в Киев отпустит на три дня. В качестве поощрения.
Утешил! Что делать в Киеве в будни?  Надо же, как не повезло!  В комнату без стука вошел  сержант Миша Бобыль, мой замкомвзвода, львовянин:
- Товарищ лейтенант! Рядовой Деев на посту застрелил нарушителя! – И, выдержав вполне мхатовскую паузу: - Дикого вепря! Докладывает: нарушитель совершал подкоп под помещение командной вышки!
Кабанище, доложу вам, килограммов под сто. И как только Деев не испугался,  а вдруг – не убил бы, а только  ранил? Страшно подумать, что натворил бы раненый зверь.
Известие о том, что нас могут оставить на вторые сутки, не особо расстроило моих солдатиков, которые за пару часов приготовили очень вкусную «свежину» с жареной на костерке картошечкой.
У меня была припрятана «на черный день» бутылка «Лидии» - плодовоягодного вина разлива местного районного плодокомбината, 0, 75 литра. 
Немного  поразмыслив, решил к ней пока не прикасаться.   Дал себе зарок – с подчиненными никогда не пить даже пива, после того, как лейтенант Шурило – такой же двухгодичник - отпраздновал в карауле свой день рождения. Результат   - два трупа. Хорошо, списали на неосторожное обращение с оружием, и без того   стыд и позор на всю Советскую Армию. А   узнали бы правду, - сколько бы больших звезд  полетело с начальственных погон!
На Полесье, кто в курсе, темнеет рано. От своей неприкаянности себя же стало жалко. Раскупорить, что ли, плодовоягодное?
 Позвонил ротный: никого, конечно, не нашли, если хочешь, солдатиков  заменят, ты остаешься при любом раскладе. Что ж,   новый год   снова встречать на боевом посту? И почему так не везет в жизни?  Хорошо,  какая-то бутылка имеется, хоть не совсем в сухую.
И опять звонок: радуйся, нашли лейтенанта Загорулько со второго батальона, едет тебя менять!
Вместе с Загорулько  неожиданно прибыл подполковник Бурилов – начальник штаба полка. Он  назначен ответственным дежурным  по дивизии, и из нашего караула, пока  совсем не стемнело, и можно проехать,  начинал контрольный объезд охраняемых объектов.
Подполковник Бурилов внешне   напоминал князя Болконского. Невысокий, стройный, подтянутый,  с тонкими чертами всегда  выбритого  лица,  он был, что называется, щеголь. Подогнанная,  с иголочки форма – говорили, шил на заказ –  удивительно шла, подчеркивая тренированную спортивную фигуру. Мягкие хромовые сапожки (тоже - на заказ?), даже на учениях, в поле, всегда идеально начищенные, блестели, как лакированные. Полковой фольклор: «сапоги светятся, как у подполковника Бурилова». С
лужбу начинали почти в одно время, он прибыл  после окончания Академии в Москве.  Поговаривали  о «мохнатой лапе»,  благодаря которой делал блестящую карьеру по тем временам – подполковник в 28 лет! Столичный лоск ощущался  не только в умении носить форму, но и в поведении, разговорах, достоинстве, с которым себя сумел поставить. 
 Единственный из офицеров, кто  интересовался   новинками кино, театра, брал у меня читать  «толстые» журналы – «Иностранку», «Новый мир», «Знамя». Не один вечер провели    с ним, слушая мои допотопные записи Окуджавы, Визбора, Кукина и Высоцкого, спорили до хрипоты о Солженицине.
 Таких «белых ворон» в Советской Армии не любили. Нам, младшим по чину, известно было о  непростых отношениях   с командиром полка - грубым, нахрапистым полковником,  который, особенно если перепьет с утра, в присутствии младших офицеров старался побольней  унизить своего начштаба. 
Тот, однако, держался хладнокровно, подчеркнуто вежливо,   как подобает по уставу младшему по должности и званию, но решительно пресекал любые попытки неуставных отношений со стороны старшего по званию.
Что же до  тонкостей  военного искусства, строевой выправки, физической подготовки, навыков стрелять из всех видов оружия, водить любую технику, не говоря о штабной культуре -   здесь равных Бурилову не было не только в полку, но и в дивизии.
Так что  мы, вчерашние студенты, боготворили начштаба и старались  подражать.  У меня с ним  чуть ли не с первого дня сложились неплохие отношения. Кроме чтива, я снабжал Бурилова  сигаретами «Мальборо» кишиневского разлива, за которые он всегда рассчитывался до копейки. Иногда подполковник приглашал к себе в кабинет, и  мы обсуждали последние  матчи киевлян, за которых  он  болел с детства. 
Короче говоря, я был рад, что именно он приехал в тот предновогодний вечер. Пока  солдатики сдавали смену, разводящие сменяли посты, мы с Буриловым смотрели телевизор в комнате начкара, а лейтенант Загорулько ужинал нашей свежиной.
Наконец, в половине девятого – хоть и поздновато – но все же выехали. На хвост в последний момент упал прапорщик Жолудь –  совсем пропащий, запойный пьяница,  которого сослали  на полигонное стрельбище, с глаз долой, чтобы не портил картину в преуспевающем по всем показателям образцово-показательном полку.
Жолудь умолил  Бурилова взять его в полковой «Урал» вместе с солдатиками. От «доблестного прапора» исходил резкий  дух пережаренного в вине цыпленка табака,  подполковник только поморщился,  рукой показывая, чтобы не походил ближе.
 Этот Жолудь прошел все  стадии медленного разложения и деградации человеческой личности  в советской армии.  Начинал «воспитанником»,  «сыном полка», играл в «музбанде» на тромбоне, пока не спился. 
Было ему лет сорок пять, но выглядел он  стариком из сказки Пушкина про разбитое корыто. Службу  бдил, дослужился до «куска», потом стал прапорщиком.  Таких, как я, лейтенантов-двухгодичников с высшим образованием он ненавидел люто, искренне  считая, что это именно они разлагают Советскую Армию.
Слыл доморощенным армейским теоретиком, и за сутки от его сентенций можно тронуться умом, легко.  «Главное, - повторял он в сотый, наверное, раз, - не дать солдату ни минуты свободного времени. Где у солдата свободное время – там сигарета. Где сигарета – там водка. Где водка – там падшие женщины. Где падшие женщины – там кончается социализм!».
  И если с Буриловым мы пикировались, то с прапорщиком Жолудем я даже не пытался. Бесполезно!
Наконец, все собраны, солдатики  в который раз пересчитаны, и мы трогаемся в путь.  Здесь и ехать-то  ерунда,  до шоссе – пять, и там   километров двенадцать.  Подполковник курил одну за другой, выпуская дым в приоткрытое стекло. За окном – тьма кромешная,  ни лучика света, ни зги. 
  Грезились новогодний стол, елка,  наша отвязная  компашка, теплая ванная,  белая сорочка и темные гражданские брюки со стрелками, как у начштаба, праздничная еда,  итальянская музыка, танцы при свечах,  бенгальские огни, звон фужеров, белый танец и поцелуй в губы во время танца под песню «Эти глаза напротив».  Неужели это все будет? И ни когда-нибудь, через двести лет, а спустя всего каких-то два часа?
 В «газике»   трудилась печка, так что я  совсем рассупонился, как любил говорить прапорщик Жолудь, и то ли проспал, то ли  упустил момент,  когда все это с нами  случилось. То, что мы называли полевой дорогой,  давно превратилось в липкое  болото,  мощный «Урал» с солдатиками как-то еще прошел, а вот газик «сел»  капитально.  Конечно, будь хоть немного светлее,  «Урал»  зацепил бы и запросто нас вытащил. Но мы служили в советской армии, новенький трос был украден, заменен отслужившим, дряхлым, лопнувшим в двух местах, и  как мы его не связывали, он рвался и рвался, не выдерживал, а  запасного, конечно, не оказалось.
 Подполковник  отдал приказ: «Урал» с солдатиками направляется в полк (старший машины - сержант  Бобыль),  оттуда высылают дежурную машину с тягачом. Водитель газика Сережа и прапорщик Жолудь «пешим ходом» -   в ближайшее село  за трактором. Вскоре мы с  начштаба остались одни посреди болота. 

А ночь, ребята, какая плыла ночь! Влажно-теплая, тихая и туманная,  и  в небе звезды, мерцали, как изумруды. Ни дождя, ни снега, только где-то вдали лягушки квакают. Осторожно выбрались из машины, нащупав более-менее твердый краешек земли. Начищенные до блеска сапоги начштаба переливаются во тьме темно-зелеными  светлячками.  Пахнет сыростью, водорослями  и  вареными раками.
Откуда-то, должно быть, из ближайшего села, приятно потянуло дымком, защекотало ноздри. Один  раз   послышалось, как где-то рядом кричит петух. И небо – прямо над нами, огромным звездным шатром,  луна освещает ноздреватые кучевые облака. Глянул на свои «командирские: мать честная, двадцать минут двенадцатого!
- Ну что, Михаил Васильевич, бутылка вина у меня есть…
- А у меня «чекушка» коньяка, дежурная. Только давай подождем немного, может, все же кое у кого совесть проснется, и вспомнят…
 Вытащили нас  только в половину второго ночи. Понятное дело, люди Новый год встречают. А как только встретили, так  за нами  приехали. И на том спасибо! С трудом нашли мы в «бардачке» явно не первой свежести стакан.
 - А, ну его в болото! – принял решение начштаба. -  Давай из горлышка, по глоточку. 
Обо всем с ним в ту ночь переговорили. Начали - в масштабах страны, тогда Союза, потом - о делах в  доблестном полку,  о солдафонах-командирах (это – я, а начштаба: ты не прав, каждого человека надо понять, когда поймешь – простишь). И   о полковой телефонистке Татьяне, чьи прелести который год не давали покоя молодым лейтенантам, и о безвременно ушедшем лейтенанте Шурило (помянули), и о предстоящей весенней проверке  из самой Москвы.
 Об армии подполковник Бурилов говорил  страстно, с горечью, с болью: «Косметический ремонт не поможет, всю систему менять надо! В России офицерство всегда было «белой костью», гордостью нации. А что сейчас? Дедовщину развели, среди офицеров – повальное пьянство. Солдат заставляем траву красить? Результаты учебных стрельб подгоняем под нужную цифру? Нет, нужна реформа  решительная, беспощадная, если хотите! Только - правда, совесть и честь спасут Советскую Армию. И мыслящие, интеллигентные люди!».
Такая убежденность чувствовалась в его словах, столько решимости, веры, искренности - нельзя не увлечься!   Битый час мы обсуждали: а, действительно, что нужно предпринять, чтобы народ по-настоящему гордился армией, чтобы поднять престиж офицерства, чтобы за честь почиталось служить?
Столько позитивной энергетики исходило от него, хорошей, светлой, как сейчас говорят ауры, что  я встрепенулся, испытал давно позабытый интеллектуальный кайф, как в университете, после лекций наших любимых профессоров.   
На какой-то миг стало жаль, что никто, кроме меня, не слышит его проникновенных слов. Да будь моя воля – затащил бы этого подполковника на телевидение, постановочную статью для «Известий» подготовил, такими людьми должны мы гордиться, тянуться и понимать. А мы!..
 Собственно, то был лишь миг. Никакого телевидения с газетами в житомиской глухомани и ночной пустоши не намечалось. Разговор сам собой иссяк,  перескочил на другие темы – кажется, опять заговорили о футболе. В те времена киевское «Динамо» пребывало на подъеме.
Я даже желание загадал, ровно в полночь, чтобы в Кубке Кубков в следующем сезоне до полуфинала дошли. Вообще-то,  три желания у меня застряли –  чтобы без задержек всяких дембельнуться и попасть на любимую  работу – раз.  Встретить любимого человека и жениться! – два.  Ну и «Динамо» наше, чтобы всегда выигрывало, особенно у «Спартака», в том числе – и на его поле. Такие тогда были у меня «мрії».
 Сверили часы, и за минуту до двенадцати, отсчитав  ровно шестьдесят ударов, поздравили друг друга – чокнулись бутылками, отпили и обнялись по-мужски.
В полтретьего нас вытащили – пришел тягач из полка, почти одновременно  Серега с Жолудем  подоспели на тракторе.  Прапорщик, ясно и понятно, пребывал в своем  репертуаре, горланил так, что было, наверне, слышно в соседнем селе: «Ту-ман я-ром, Ту-ман долиною!»  Хорошо, дальше слов не помнил. Зато все время  порывался мне рассказать, что, оказывается, у него в этом селе – кум, а он не знал даже, или не знал и забыл.
Этот  Жолудь, вообще-то из местных, его здесь каждая собака знает - такие  не пропадут! Время от времени толкал меня в бок, показывая тщательно перевязанную за спиной грелку с самогоном. Заглавное место в его лексиконе занимало слово «бляха-муха», которое он употреблял гораздо чаще других: «Будешь, бляха-муха, самогонку? Бляха-муха, чиста, як твоя,  сльоза!».
Подполковник, не выносил мата. Жолудь  в курсе, поэтому, когда начштаба поворачивался к нему,  предусмотрительно менял регистр, и вместо опасного, по его мнению, выражения произносил «на фиг», считая  его более культурным, почти общепринятым.

Спустя полчаса,  пожелав друг другу хорошего нового года, расстались. И я еще успел на роскошный стол с салатом оливье и дунайской сельдью - по тем временам, кто помнит,  ужасный дефицит. И охлажденная «пшеничная», и танцы под кассетный магнитофон с Эдитой Пьехой, и запах хвои вперемежку с мандариновыми корками – все то, что  повторяется в нашей жизни с постоянной периодичностью.  Когда вошел в комнату, под приветственные крики ребят, хозяйка дома, глянув пристально, сказала:
- Что-то не похоже, чтобы ты с полигона. Глаза больно счастливые.

Потом мы с ней целовались под мелодию «Эти глаз напротив». Целоваться-то целовались, но дальше ничего не склеилось, честное слово, сейчас уже не припомню почему. Ну и ладно.
 
Иногда вспоминаю тот 1975–й год. Самое удивительное: все, что загадал тогда, на полигонском болоте, сбылось!   «Динамо» выиграло Кубок кубков и Суперкубок.  Работа в  заводской газете оказалась  интересной и многому научила. Вскоре я женился, и у нас родилась дочь. 
 Все по свободе тянуло заехать   в  полк, хоть одним взглядом: что там, как там? Да  все недосуг - то одно, то другое, то пятое, то десятое. А в 86-м, после Чернобыля,  городок, где стояли военные,  накрыло «пятном», и полк передислоцировался в  другое место, куда – мне неизвестно.


В  перестройку, когда все  стало меняться и зазвучали совсем другие  речи,  не раз  вспоминал   начштаба Бурилова, тот ночной  разговор  о реформе армии. Странное дело, служил почти под Киевом, но до сих пор сослуживцев из полка  ни разу не повстречал.
 И только  недавно, совершенно случайно, узнал:  подполковник Бурилов давно, еще в 1980-м, погиб в Афгане.  Туда лучших офицеров  нашего  полка командировали в самые первые дни той войны, для выполнения «интернационального долга». 
Иногда выпадает в жизни: одно случайное, почти шапочное знакомство, а след остается, будоражит душу, не дает уснуть. А бывает и наоборот: лицом к лицу, как говорил поэт, но самого-то лица не увидать, не разглядеть никак.
И сколько с того времени было новогодних ночей - в блеске софитов, тусовочной суете, при хорошей еде и отменной выпивке. Но запомнилась именно эта ночь -  когда жизнь казалась неустроенной и неуютной, мутной, как тот полигонный отблеск, когда было неустроенно, темно,  сыро и промозгло среди болота, и только звезды в полнеба освещали дорогу.
И ни разу больше задуманное в новогоднюю ночь не сходилось, не сбывалось, как тогда. И странно это: сколько не бросай монетку, нужная сторона иногда все ж да выпадает.
 И, главное, черт подери, спросить-то не у кого – столько мертвых, убитых, раздавленных, растоптанных, расстрелянных лежат в пустоши улиц и закоулков  моей памяти.  Жутко иногда становится, честное слово.
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Имя:
E-mail:
Текст:
Код: